На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ГИБЕЛЬ МЕСТЕЧКА БУТРИМОНИС


Страница, которую выдержите в руках, — не художественное произведение. Это рассказ о тех евреях из маленького литовского местечка, кто уцелел чудом; о тех, кого чудо обошло; о страшной участи беззащитных людей, оторванных от своего народа, от своей родины.
Итак, перед вами — документальные рассказы о гибели еврейского Бутрыманца-Бутримониса — типичной гибели типичного местечка.
Бутримонис, маленький известный с XVII века городок в Южной Литве, в 16 км к северо-востоку от местного центра, города Алитуса, и в 70 км западу от Вильнюса. До 1941 года Бутримонис, который евреи называли на свой лад Бутрыманцем, был типичным еврейским местечком. Здесь проживали около 2 тысяч человек, большинство — евреи. В Бутримонисе было три синагоги, имелись аптека, школа и прогимназия с преподаванием на иврите. Любимым спортивным развлечением у еврейских ребят был футбол. Один из литовцев, игравших с ними, Бандонис, потом гнал их на смерть…
"Молодежь, — рассказывает Двойра Резник, одна из десяти уцелевших жителей Бутримониса, — делилась на идеалистов и сумасшедших. Идеалисты уехали в Палестину. Сумасшедшие остались искать счастья в Литве. Нечего сказать, хорошее счастье их поджидало…"
В рапорте начальника бутримонисской полиции К. Пилениса "пану предводителю уездной алитусской полиции" от 15 июля 1941 года относительно Бутримониса указывалось, что в местечке живут около 2 тысяч евреев, которых в ближайшее время надо было бы "привести в порядок". В конце лета — начале осени 1941 года местные жители, литовцы, расстреляли бутримонисских евреев — всех, кто попал к ним в руки. Спаслись десять человек.

"Они хотели уничтожить живых евреев и сжечь мертвых.
Каждый, кто сегодня ничего не делает для того, чтобы сохранить живыми эти воспоминания, становится соучастником убийц".

Из выступления Эли Визеля.

...Было четыре часа дня, когда, словно на параде, без единого выстрела, через Бутримонис прошла колонна немецких войск. Сразу стало жутко.
В девять вечера в Бутримонисе появились мотоциклисты с белыми повязками на рукавах. Заходя в дома к литовцам и полякам, они предупреждали хозяев не пускать к себе евреев.
Своих соседей мы не боялись. В мирное время не чувствовалось антисемитизма. Рыба, как известно, гниет с головы, а Сметона дружил с евреями. Хотя, конечно, были отдельные антисемиты.
Вечером 22-го (июнь 1941 г., — ред.) в Бутримонисе все было закрыто. Литовцы взламывали лавочки и грабили.
Как же может изменить людей соблазн безнаказанной легкой наживы...
Грабеж начался с первой минуты "нового порядка" и продолжался до самого конца, до последней золотой коронки на еврейских зубах.

Немцев в местечке не было. Всем заправляли литовцы, "активисты": учитель Савицкас, Пиленис, который был при Сметоне начальником полиции, Прошкус, Иоселюнас и Потинскас из Гируляй, Асакавичюс из Пласаунинкай, Урбанавичюс, братья Коска и Струмскис из Бутримониса, Синяускас, бывший коммунист из Клиджениса, Лещинскас из Эйчюнай, Красинскас из Эйгордониса — да разве всех перечислишь...
Первой их жертвой стал местечковый сумасшедший Шимон Нагин. Иоселюнас с полицейскими затащили его во двор маслозавода и там убили.

Из самых лучших домов в центре местечка евреев выселили. На остальных довоенные друзья отца Руткаускас и Вайткявичюс повесили таблички с надписью по-немецки и по-литовски: "Здесь живут евреи". "Активисты" ходили по домам и зачитывали приказ: "Евреи не имеют права ходить по тротуару, покидать местечко, должны носить желтую звезду и могут появляться на улице только с 8.00 до 18.00".
Потинскас заявил во всеуслышание:
— Могу любого убить безнаказанно.
Один-единственный магазин был открыт для евреев в определенные часы. Мы знали: там нас ждут побои и издевательства. Многие в местечке уже голодали. Нашу семью спасали корова и огород.
Отец сокрушался:
— Обидно и больно смотреть на бывших друзей. Ты прожил с ними жизнь, а теперь они тебя грабят и насмехаются над тобой.
На седьмой день оккупации арестовали всех оставшихся коммунистов, учителей, наиболее грамотных и уважаемых мужчин; большинство из них посадили в тюрьму, но некоторых отпустили. Прошел слух, что берут только тех, кто сотрудничал с русскими, и отправляют на работу в Алитус.
Их на самом деле отправили в Алитус, но не на работу, а на расстрел.
Спустя несколько дней через местечко на Алитус прогнали большую колонну русских военнопленных — раздетых, босых. Их били. Немцев среди конвоиров не было — только литовцы, "активисты". В колонне шли и наши знакомые, евреи-коммунисты из Онушкиса. Остановили пленных на отдых возле маслозавода.
— Кто хочет, может принести им воды и хлеба, — сказал один из охранников.
Двенадцатилетний литовский мальчик по имени Борисас принес ведро воды и пару кусков хлеба. Краюху хлеба дала пленным и старая еврейка Бейле Шофер. Ее мужа и детей расстреляли за несколько дней до того: они были коммунистами. Охранники выбили старухе зубы, втолкнули ее в колонну и погнали вместе со всеми... На выходе из местечка ей пустили пулю в лоб.
Потом колонны шли довольно часто, вид людей был ужасен.

"Активисты" поймали беглого русского военнопленного, переодетого в крестьянское платье, отрезали ему язык и пустили по местечку: их интересовало, кто осмелится его покормить.
Нехама взяла ведро, спрятала в нем хлеб и пошла как будто за водой. Оставила ведро у колодца. Русский увидел ее, все понял, подошел и взял еду.
Под вечер Иоселюнас заставил пленного рыть яму. Они закопали этого парня живым.

"Активисты" — члены Фронта литовских активистов, общественной организации, ставившей целью освобождение Литвы от коммунистов и русских. При Советской власти, в 1940 — 1941 годах, Фронт действовал в подполье; в первые дни после начала войны "активисты" поддерживали общественный порядок, позже немецкие власти мобилизовали многих из них в полицию. Из "активистов" составлены были также отряды, уничтожавшие евреев. Отличительным знаком "активистов" были белые повязки на рукавах.

Однажды евреям было приказано собраться в восемь утра на площади. Мы все столпились у дома Двоговского — единственного двухэтажного здания в Бутримонисе. Касперунас разместил в нем управу. Я до сих пор не могу понять, как этот образованный человек мог командовать бандитами, грабить, убивать...
Окруженные полицией, подавленные, сбитые с толку люди горько сетовали:
— Те, с кем мы в прекрасных отношениях бок о бок прожили жизнь, теперь врываются в наши дома, раздевают, расстреливают...
Ночью с 21-го на 22-е августа местечко осветили десятки прожекторов. Забарабанили в окна. Я вскочила с постели и в одной ночной рубашке кинулась к окну:
— Кто?
В ответ рычание:
— Открывай немедленно! Полиция!
— Подождите, я оденусь.
— Открывай! Мы сегодня всяких навидались.
В дом ворвались Касперунас, Ерушавичюс, Йонейка, Стошкус. С ними был и Милюньский. Касперунас сел на стул. Остальные поставили мужчин лицом к стене.
— Деньги и золото на стол!
Мне в грудь уперлось пистолетное дуло:
— Открой шкаф!
Я подала ключи. Полицейские опустошили шкаф и комод, набили нашими вещами мешки. Потом стали обыскивать каждого и отдельности. У Баси Каселис нашли зашитые в подкладке деньги. Поставили ее у стены вместе с мужчинами, потом их всех вместе вывели из дома. Одеться не позволили, люди были в одном нижнем белье. Мы с мамой начали суетиться, чтобы собрать им на дорогу продуктов, но Касперунас только усмехнулся:
— Хватит с них краюхи хлеба...
А Милюньский добавил:
— Они останутся в Бутримонисе, завтра сможете навестить их.
Арестованных согнали во двор тюрьмы — сто мужчин и пятнадцать женщин. Раввину Виткинду вырвали бороду. Всех раздели, скрутили руки проволокой и погнали в Алитус.
О судьбе наших близких мы узнали от чужих людей. В Алитусе уже были готовы ямы. Перед расстрелом мужчин заставили написать письма домой с просьбами прислать еду и одежду. Мы тоже получили такое письмо. Его нам принес полицейский Вайткявичюс, старый друг отца. Отец просил курево, одежду и пищу.
Вайткявичюс сказал:
— Собирайте посылку, передам.
Тут сбежались соседи, каждый стал просить передать что-нибудь своим близким. Вайткявичюс милостиво соглашался. Собрал со всех вещи, деньги, продукты и отвез прямиком в свой сарай. Впрочем, в следующий приезд в Бутримонис он передал всем нам приветы. Подобно Вайткявичюсу действовал и другой полицейский — Юхлявичюс: передавал приветы от тех, кто давно лежал в братской могиле. Но мы этого не знали, были очень благодарны Вайткявичюсу, верили, что наши родные живы. Многие из нас тогда же спрятали у него остатки своего имущества.
В Бутримонисе остались беспомощные женщины, дети, старики. Никто не пытался сопротивляться. Все сидели и ждали смерти. Мы, конечно, чувствовали, что происходит страшное, но боялись в это поверить.
Прошла неделя. Собирать на работу было уже некого. Но 29 августа 1941 года в Бутримонис согнали человек семьдесят евреев из Пуни и соседних деревень. Поселили на Татарской улице.
Мы с мамой разносили барахло по знакомым полякам и татарам. Хуторяне приезжали сами, предлагали свои услуги:
— Оставь мне вещи. После войны верну.
Они знали, что нас ждет...
Отдашь все свое имущество в одни руки — сразу выдадут, это все в местечке понимали. Решили — раздавать многим. Кто-то из них да окажется порядочным человеком, что-нибудь да останется...
Приезжал ксендз Мейлутис из Пуни со своей любовницей Зосей. Зашел к Мазовским, потом — к нам.
— Ваша тетя, Мазовская, поверила мне, дала свои вещи, давайте и вы. Я сохраню их.
— Нам не нужно барахло, все равно нас убьют. Спрячьте лучше нас с мамой.
Ксендз, ничего не ответив, нагрузил повозку доверху и уехал.

Ни одной ночи с 29 августа по 9 сентября мы не провели в гетто. Ночевали у Гицявичюса. Принимали нас хорошо, кормили, успокаивали:
— Ничего с вами не будет.
Позже эти люди стали карателями…
У Гицявичюса мне попала в руки газета. В статье под названием "Литва — литовцам" я прочла: "Еврейский вопрос надо решить окончательно". Также следовало "окончательно решить вопрос" с коммунистами, русскими, поляками, цыганами.
Гетто просуществовало недолго. Уже 6 сентября тех, кто остался, собрали в литовской школе. Там уже сидели женщины с детьми из Пуни и Стаклишкес. Б-же, что здесь творилось! Дети кричали, плакали, хотели пить. Не было ни воды, ни пищи. Теснота — ногу поставить негде. "Активисты" ходили по школе, вырывали из рук все, что у людей осталось. Только одна литовка — Гинкене, учительница — пришла несколько раз, принесла воды детям, немного хлеба.
А меня что-то мучило, давило в груди — такое чувство было, будто последние часы доживаю.
Стою я, помнится, около окна, вдруг вижу — идут крестьяне с лопатами и "активисты". Я как закричу:
— Мама, мама, они нас расстреляют, убьют всех! Смотри, литовцы с лопатами идут, яму нам рыть!
Тут все женщины заголосили, закричали маме:
— Хая, твоя девчонка с ума сошла!
Что она говорит?! Разве они могут нас расстрелять? Она, наверное, помешалась!
А я все кричу:
— Мама, мама, убьют нас, мне сердце говорит — убьют!

…Обе улицы гетто, Клидженская и Татарская, были оцеплены. Деваться некуда. Нас подхватила толпа. Впереди шли Касперунас с вахмистром Германавичюсом; Ерушавичюс и еще несколько полицейских ехали верхом. Двигались из местечка в сторону деревни Клидженис.
Так прошли около двух километров.
— Должно быть, нас гонят копать картошку в Пивашюнай, — сказала Пителевич. — Тут неподалеку вырыли большие ямы, говорят, под овощехранилище.
Моя соседка по колонне, Фрида, прошептала мне на ухо:
— Рива, отомсти за нас. Ты все равно убежишь, я знаю.
— Давай вместе.
— Нет, со мной маленькая Двойреле. Я не могу ее бросить. С ребенком далеко не убежишь…
В толпе кричали, плакали, стонали; охранники подгоняли людей, били их, гоготали, довольные.
Я, не выпуская маминой руки, норовила пробиться к краю колонны, чтобы, улучив момент, сбежать.
Вдруг появились идущие навстречу колонне незнакомые "белоповязочники" с винтовками.
— Где здесь дорога на Аукштадварис? — спросила я по-польски одного из них.
Пьяный литовец махнул рукой, показав мне направление. Я перебралась через кювет, увлекая за собой маму.
К полуночи резко похолодало. Мы с мамой сидели в кустах, прижавшись друг к другу. Вдруг послышалась стрельба, залаяли собаки...

Подробности того, что случилось в этот день, 9 сентября, рассказал мне Юозас Карпавичюс. Перед войной, при русских, он однажды нарисовал плакат: Сметона удирает в Америку. Ему это припомнили. Юозаса заставили рыть ямы и засыпать землей трупы.
Сначала покончили с мужчинами. Их поставили на краю ямы, лицом к ней, и стреляли
в затылок.
Жена вахмистра Германавичюса раздела женщин. Белье, как ее об этом ни просили, не разрешила оставить. Не дала пропасть добру… Обреченных заставили спуститься в яму и лечь на трупы. Места всем не хватило.
Полицейский Ионейка спрыгнул вниз и начал укладывать женщин плотнее друг к другу. Ему вцепились в волосы, схватили за горло. Яма была глубокой — метров десять. Литовцам пришлось спускать Ионейке веревку.
Вторая яма была неподалеку, в песчаном карьере. К ней согнали детей, свезли стариков, больных; там были и Хана Резникович, и жена Ицика Шейнкера, которые вот-вот должны были родить. Жена Ицика родила у самой ямы.
Защелкали выстрелы. Кричащих от боли и ужаса людей сталкивали вниз; у Астраускаса была в руках палка с длинным гвоздем на конце, он накалывал на него детей и стряхивал их в яму.
Германавичене суетилась, разносила карателям пиво и вино. Бочки стояли под деревьями, там же сидели зрители, сбежавшиеся со всей округи посмотреть кровавый спектакль. Одна любопытная, правда, упала в обморок.
В детей почти не стреляли, засыпали их живыми. Два дня после этого шевелилась земля.
После всего палачи поделили между собой вещи и разошлись. В последний момент кто-то заметил мальчика, выбравшегося из ямы. Малыш был ранен. Он пытался отползти в сторону. Убийцы подождали и, когда расстояние показалось им достаточным, открыли стрельбу по движущейся мишени…

На рассвете мы отправились в сторону польских деревень. Недалеко жили наши старые знакомые — поляки Егерские. Просидели мы у них в сарае два дня.
Наутро пришла Егерская:
— Девочки, — говорит, — сегодня возвращается мой младший, Манюк. Он полицейский, он вас выдаст. Лучше уходите.
Рядом с Егерскими была бойня. Ее сторожил Адомас, друг нашего отца. Мы побежали к нему.
— Сейчас клиентов нет, — сказал он, — все заняты: евреев убивают. Так что сидите, пока не придут.
Через три дня привели корову на убой. А мы ушли к другим знакомым — татарам Асанавичам. Они нас прятали три месяца. Грех жаловаться, но несладко у них жилось. Хозяйка, Валя Асанавич, каждый день говорила примерно так:
— И надо же было им убежать! Не могли вместе с родителями в яму пойти? Куда теперь денетесь? Ну ничего, вот настанет весна, лед на речке сойдет — утопитесь. Или лучше куплю я вам уксусу — отравитесь.
Кормила она нас впроголодь. За эти месяцы мы очень похудели, едва держались на ногах.

...Приказ, запрещающий прятать и кормить евреев, был известен всем в округе.
Приютил нас знакомый, Райнис. У него на хуторе, на гумне, прожили несколько дней. Держать нас дольше он побоялся. Оттуда мы пошли к Воверису. Жена его была старой маминой знакомой.
Мы прятались на сеновале. Каждый день хозяева приносили с базара горькие вести:
— В Бутримонисе расстреляли всех до одного.
— Всех евреев убили в Онушкисе, в Аукштадварисе.
— По деревням организовали отряды самообороны. Они должны ловить и уничтожать скрывающихся евреев и военнопленных. По ночам в деревнях подслушивают под окнами — не слышна ли еврейская речь, не плачет ли в доме чужой малыш, не жгут ли огонь в неурочное время; высматривают, нет ли на земле следов от городской обуви — все деревенские ходят в деревянных башмаках, клумпах.
"Интересно, почему отряды карателей назвали отрядами самообороны? — думала я. — От кого они обороняются?"

Всю долгую осень мы провели в лесу. Спали в оврагах, в кустах, в картофельных ямах — я уже точно не помню. Заходили мы ко многим, но никто не решился нас спрятать. Отказывали прямо или направляли к своим друзьям, родственникам. Но мы точно знали: к тем идти нельзя, потому что люди посылали нас всегда к своим врагам. Зачем? Чтобы донести, если те примут.
Я хорошо запомнила один случай, который произошел той осенью.
Была гроза. Мы забежали в какой-то сарай. Сарай никудышный — щели в палец шириной. А гром такой, что крыша трясется! Страшно нам было, холодно.
Решили зайти к хозяевам. Неужели и в такую погоду выгонят?
Пошли. В дом нас пустили. Там трое — отец с матерью и дочь. Родители вроде ничего, по-доброму смотрели, а дочка аж подскочила:
— Это же еврейки! Духа чтоб вашего здесь не было! Вот дождь кончится, побегу в полицию, заявлю на вас.
Мы скорей за дверь. Хозяйка пошла за нами, сунула хлеба и шепнула:
— За домом картофельная яма. Прячьтесь в ней.
Побежали мы к яме. Там сыро, мокро. Боимся спускаться. Но делать нечего, залезли. Дождались утра. Б-же, какие там жуки бегали — гадкие, страшные!..

Каждый день мы молили Б-га со
хранить нам жизнь, и каждый новый день зимы сорок первого приносил новое горе: то об одних знакомых дурные вести, то о других... Расстреляли братьев Голомбевских, хозяев хутора, на котором прятались евреи.
Последняя расправа напугала всех. Риск был очевиден и велик. Многим евреям, нашедшим убежище у поляков, пришлось уйти в лес.
Пойманных евреев убивали не сразу: пытали, дознавались, кто их кормил.
Нам рассказали, как полицейские издевались над раненым Бернштейном: хотели знать, кто давал ему еду. Отрубали бедняге палец за пальцем, пока не осталось ни одного, но он никого не выдал.
Эта облава унесла еще несколько жизней евреев и военнопленных. После нее мы все словно свихнулись: ходили по полям, почти не прячась.

Как-то в кустах среди берез нас нашла Анеля Дульскене. Мы ее хорошо знали, часто нанимали помогать нам полоть огород.
Женщина пришла наломать веток для метлы, раздвинула кусты и увидела нас. Мы лежали на траве. На наших руках, плечах, коленях сидели птички. До сих пор вижу — мама ест хлеб, сыплются крошки, их подхватывают птицы. Чирикают у мамы на голове, на плечах. Мы меняем место — они перелетают вслед за нами.
Анеля испугалась. Я обхватила ее ноги, заплакала:
— Помоги нам, мы умираем с голоду!
Она пообещала отвести нас к своей матери.
— Интересно, птички вас не боятся! Приведу мужа, покажу.
Действительно, через полчаса Анеля пришла с мужем, принесла хлеб.
Вечером она пришла закутанная в покрывало: боялась, что узнают, — и проводила нас в Эйчюнас к Сакавичюсам.
Сакавичене лежала в постели в моей ночной рубашке. Она сразу вскочила:
— Снимай пиджачок.
— Что ты! — попытался остановить ее муж. — Последнее с человека снимаешь. Голой баба останется.
— Зачем ей? Не сегодня — завтра убьют.
Я попыталась защититься:
— Ты же останешься под крышей, а я уйду под открытое небо.
— Тише ты. Тут полиция близко. Позову — ничего больше не понадобится.
В одном гнилом платье шла я обратно. Правду говорят: "Пошел верблюд рога просить, ему и уши отрезали".
Анеля, спасибо ей, отвела нас к своим родителям. Там мы и перезимовали.

Где мы только ни прятались: в ямах, в сараях... Выбирали убежище подальше от людей. Летом хоронились во ржи, в кустах. Сожнут рожь — забираемся в сараи. Из бесконечной череды сараев, в которых мы отлеживались, я запомнила тот, который принадлежал Ивановскому.
Однажды после войны подвозил нас в Бутримонис какой-то поляк. Когда мы проезжали мимо этого сарая, он сказал:
— Это мой. В нем зимой прятались военнопленные. Как пришли мы по весне брать клевер — глядим: внутри место вылежано, люди жили. Вот так.
Раньше я Ивановского никогда не видела.
— Мы у вас прятались, — сказала я ему.

...В этом сарае хранили сено и клевер. Мы забрались в клевер, знали — до весны за ним не придут. Глубоко в стогу промучились три недели. Хотелось пить. На день у нас была на всех одна бутылка воды. Ели снег. По нужде выходили ночью.
Однажды зашли к одному знакомому, у которого уже раньше были. Тот замахал руками:
— Погубить меня хотите?!
Вся деревня знает, что евреи ко мне ходят.
Мы удивились:
— Нас никто не видел.
— Вы в галошах. А наши все в клумпах ходят. По следу сразу видать.
Мы были бы рады надеть что-нибудь другое, но ничего, кроме галош, не было. Обматывали ноги тряпками, галоши — сверху, так и ходили. С тех пор, чтобы не оставлять следов, стали наматывать тряпки и сверху.

...Летом сорок третьего мы с мамой нашли во ржи поблизости от деревни Йонавка воронку — еще с войны четырнадцатого года.
Однажды на поле появились двое косарей. Один из них, Юргис Янушаускас, пьяница и буян, заметил нас и обомлел. Худые, с воспаленной, изодранной кожей, грелись мы на солнце.
— Погодите, сейчас принесу поесть.
Вскоре Юргис принес свой обед — хлеб с молоком.
— Притащил бы больше, да напарник выдаст.

Бесконечные скитания привели нас к Швабовскому. В его окне горела лучина, слышалась польская речь. Мы рискнули войти. Хозяин был дома, он гнал самогон. Я попросила его пустить нас в сарай погреться, всего на несколько дней. Нас пустили в хлев, на солому. Раз в день хозяйка приносила нам еду, когда все были в доме. Для нас хозяйка варила так: брала снег за домом, куда все ходили по нужде, и бросала в чугунок с грязной водой гнилую свеклу.
Мама вязала чулки для хозяев.
Однажды в гостях у Швабовской был ее младший брат Кведаравичюс. Он раскричался на сестру:
— Стыдно! Ты жидов держишь! Из-за тебя они выжили. Я хорошо одну из их семьи помню: сам ее добил. Перед смертью она кричала: "На нашей крови не построите независимую Литву!" Сейчас я им покажу, построим или не построим!
Мы выскочили на улицу и убежали...

Начались артиллерийские налеты — фронт подошел вплотную.
Однажды утром, когда все местные прятались по домам, мы вышли на улицу, впервые — не таясь, радовались:
— Смотри на небо. На самолетах русские звездочки. Дожили все-таки до свободы!..

Рива ЛОЗАНСКАЯ.

P. S. Леонардас Касперунас, начальник полиции Бутримониса, один из главных палачей евреев местечка, в 1985 году проживал в Канаде по адресу:

Leonardas Kasperunas,
529 Montague str.,
Sudbury, Ontario,
Canada.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.