На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

МЫ ЕДЕМ В ОДЕССУ


Всё! Довольно разговоров, согласований и уговоров. Мы едем! Мы, наконец, едем в Одессу! Что-то моя Симочка сразу заволновалась и схватилась сначала за валидол, а потом за сердце. Я совсем не помню, чтобы она так трепетала, когда нас вывозили на экскурсии в Париж, Лондон или даже в Мельбурн. Туда едут (тем более что это почти даром), чтобы потом сказать: "Мы за это время уже успели побывать почти во всем мире". Туда едут, чтобы кое-что посмотреть, немножко запомнить и иметь, что рассказать тем, которых еще не возили или которые уже не могут. А я вам тихо скажу: мне все это уже не очень интересно. Кому это надо — рано вставать, куда-то бежать, на что-то смотреть и усердно строить заинтересованное лицо? И опять же: жалко тратить с таким трудом (по секрету от Симочки) накопленные калории.
Но Одесса — это вам совсем не Париж, Лондон или даже Мельбурн. В Одессе наши глаза смогут, наконец, увидеть то, что хранится в самых неприступных уголках нашего сердца: нашу боль, наши воспоминания и наше прошлое.
Конечно, моя Симочка не может вот так вот сразу согласиться с тем, что она не первая предложила. Действительно, как можно оставить детей и их детей, которые каждые выходные проходят у нас сеанс отдыха друг от друга?! Как можно упустить момент распродажи дешевого сахара у Тартаковского или сезонную распродажу всего остального в магазине напротив?!
Но я же мужчина и почти глава семьи (если никто очень сильно не возражает). И мы уже летим в наш город!
— Изя, — шепчет Сима из своего вдавленного кресла, — оторвись от окна, там же сплошная чернота, через которую ты все равно ничего не рассмотришь.
Но я не могу. Я должен первый увидеть хоть краешек этого города с его морем, лиманами и необыкновенным светом, который, наверное, производят какие-то подпольные кустари, чтобы невозможно было сравнивать наш город с другими, где все не так, все иначе и не может быть ТАК. Быть может, у этого окна я уже пытаюсь выпытать у своей памяти возвращение из очередной командировки с кучей столичных впечатлений и всякого добра от ГУМа, ЦУМа или Елисеева. И не беда, что эта куча — в соответствии с положением инженера или даже научного сотрудника — не могла быть очень большой.
И зачем они нас сажают ночью?! Я понимаю — у них расписание, опоздания, задержки. А может быть, это все продумано, чтобы нас не раздавили воспоминания еще там, на приличной высоте, где может не помочь внушительный набор с различными препаратами "от" сердца, давления, "от" ног и прочих частей уставшего тела.
Наконец: "Наш самолет...", "Пристегнитесь...", "Выходите..." И все это — на настоящем русском, от которого под кожей начинают шевелиться какие-то проснувшееся козявки. Нет, мы вовсе не отвыкли от русского. Тот, другой, не для нас. Он только для наших детей и внуков. Как бы мне хотелось еще раз услышать эти простые слова. И я даже намеревался попросить... если бы не Симины глаза и понятные жесты, от которых сразу кончается желание сделать очередную несолидную глупость.
Нет, нет, мы никому не сказали, и нас не будут встречать. Мы, наверно, страшные эгоисты — нам совсем не хочется пускать кого-либо в свои воспоминания. Ведь воспоминания не могут быть общими, они в лучшем случае могут быть только одинаковыми, а это, скажу вам откровенно, совсем не одно и то же. Пусть немного подождут милая Дорочка, Шапиро и даже всеми уважаемый Иван Степанович. С ними все будет, но немножко потом.
А пока мы уже добрались до моей улицы и к моему дому. Он стоит там, где стоял намного раньше, и с теми же кусками отвалившейся штукатурки, которые отважно переживают любые правительства и любое время. И этот подвал, куда здоровенные мужики с красными поясами на веревках опускали или вытаскивали огромные бочки с бессарабским вином (почему-то мы считали, что в наших местах вино совсем не выращивается). Какая там была изумительная школа для изучения смеси великого русского и других, не менее выразительных, языков, особенно, когда эти бочки начинали разбегаться в разные стороны.
— Симочка, пусть я на первый раз посмотрю свою улицу сам. И у меня вовсе не влажные глаза. Это, скорее всего, от ветра или склероза, который нахально пытается забрать себе наше прошлое. Ну да, я всегда помню твои наставления, что не надо сутулиться и опускать голову. Но перед этим городом я не могу появляться с гордо поднятой головой. Пусть он попробует нас простить за то, что мы его покинули и отдали другим, которые никогда не смогут понять его и наполнить его тем, что всегда отличало этот город от всех остальных.
Моя улица — это там, где, замерзая в коротких штанишках, мы с Яшкой ждали возвращения наших мам с недалекого "Привоза", где из соседнего дома таскали в кружечках едва поспевшую шелковицу, это гроздья цветущей акации, которые мы втискивали в рот вместе с накопившейся зловредной пылью — в надежде почувствовать едва пробивающуюся сладость неуловимого нектара. Это неповторимое мороженое, которое тут же, при тебе, укладывали между двумя круглыми вафельками с различными именами. Здесь, в этом доме, я впервые плакал от обид, когда внезапно повзрослевшие оболтусы не пускали в волейбольный круг, здесь начинал постигать разницу между мальчишками и этими вредными, но такими привлекательными девчонками. Здесь впервые влюбился и боялся прикоснуться. Но не все сразу. Не нужно забывать и про Симочку. У нее уже нет того, своего, дома. Там другие высокие дома со всякими выкрутасами и современными штучками. И нет дома Манечки, где вход прямо с улицы через уголок с вечно чадящим примусом и с удобствами в дальнем дворе. Именно здесь мы осваивали "бутылочку", невинные игры в фантики, "Брызги шампанского" и прочие, почти беспорочные, методы проникновения во взрослую жизнь.
Может быть, это хорошо — новые огромные дома, подавляющие узкие, не приспособленные под них улицы. Это вхождение в большую Европу с ее сомнительно правильной жизнью. Но я думаю, что те, у которых вместо пионерских галстуков на шее болтаются дорогущие мобильники, не смогут со слезами на глазах возвращать себя в свое детство, а это, наверное, похуже, чем шумный примус и неудобные удобства.
И не думайте пускать своих женщин на базар. Моя Симочка, как только увидела эти знаменитые "фонтанские" помидоры, так не стала смотреть больше ничего другого. Она прижалась к ним, как к возвратившемуся из дальних странствий ребенку, и вдыхала удивительный аромат, который только здесь накапливается от бесконечного неба, жаркого морского воздуха и от этих рук, которые не дают вмешиваться в процесс все убивающим современным технологиям.
— Сима, — прошептал я, — оторви, наконец, свое лицо от этого аромата. Люди тебя не поймут. Те, которые могли бы понять, уже давно в дальних краях, а здесь таких придется вылавливать поодиночке во всем городе. И перестань целовать этих бИчков. Они же не могут оторваться от общей вязки, чтобы ответить тебе взаимностью.
Посмотри, как они своими этажами тянут вверх наш город, чтобы он не смел отличался от других современных городов. Как красивая плитка покрывает тротуары, которые тут же захватывают многочисленные столики, чтобы заработать на новые этажи, тротуары и новые столики. Может быть, это все даже красиво, но только для тех, других, которые приезжают не вспоминать, а только смотреть и сравнивать.
А море?! Оно же так долго нас ожидало! Там, в других краях, тоже есть какие-то моря и даже великие океаны, но там нет этого истерзанного ветрами камня, с которого мы буквально среди ныряющих и всплывающих умудрялись вылавливать всякую подводную живность. Это море пока еще может сопротивляться всем желающим его покорить и загадить. Оно с трудом пытается сохранить неповторимый шелест волн и удивительный утренний аромат выброшенных на берег водорослей.
Мы же еще должны собрать впечатления для Марика. Он так ждет рассказов про пыль, грязь и прочие неприятности, которые обязательно должны накапливаться в этом городе, как только он его оставил. Конечно, если очень захочется, здесь можно найти все. Как говорит моя Симочка, я своими ногами всегда нахожу какую-нибудь ямку, чтобы споткнуться, или единственную на весь город лужу, чтобы она всегда имела что стирать и гладить.
Может быть, уже пора начинать визиты? Но позвони Дорочке не больше, чем за час до нашего прихода. Пусть она только успеет побрить Борю, покрасить губы и натянуть свой знаменитый китайский халат с павлинами по всему телу. Ты же ее прекрасно знаешь — если оставить ей хоть малюсенькое время, она "сделает стол", после которого не только она, но и все ее соседи по площадке с трудом дотянут до очередной пенсии. Особенно сейчас, когда везде всё есть и можно примитивно купить в этих красивых магазинах и супермаркетах. Это, конечно, хорошо, но они забрали у нас такое интересное занятие — искать, доставать и договариваться.
Только не заставляй меня у Дорочки и у всех других произносить тосты. Я лучше тебе дома скажу. Пусть они все здесь будут здоровы. А мы чтобы там не забывали то, что чувствовали здесь. Пусть у нас будет немножечко лучше, чем у них, а у них хоть в чем-то лучше, чем у нас. И пусть никто не жалеет о том, что он сделал или не захотел сделать.
И не надо смотреть на меня такими мокрыми глазами — мы же летим домой. Ты, конечно, спросишь: "А где же мы были?" Так я тебе скажу: мы были там, где начиналась наша жизнь и где остался самый интересный ее кусочек.
А дом? Дом у нас теперь в тех краях, где наши дети и дети наших детей. И пусть они будут нам всегда здоровы и имеют немножко счастья на той земле, которую мы им выбрали.

Михаил ПИСКЕР.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.