На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

Игорь Потоцкий

ДЕСЯТЬ РАССКАЗОВ, НАПИСАННЫХ В ОДЕССЕ


РАССКАЗ ВТОРОЙ

Поговорим о том, что некоторым людям надоедает жить, словно они уже не в силах каждый день выполнять положенный ритуал, так он им надоел, вот и опрокидывается на них хандра, побороть которую невозможно. Я знал многих людей, впавших в безумие на вершине успеха, когда они добивались всего, к чему стремились. Но сегодня я расскажу только об одном из них — Мойше Глейзере, так и не достигшем берега, сулившего ему вечное спокойствие.
Мойша занимался математикой с шестилетнего возраста, и побеждать на математических олимпиадах для него не составляло никакого труда. Он яростно набрасывался на теоремы, а потом в его сознании вспыхивал ослепительный луч, и тогда он начинал манипулировать цифрами, и сразу же любая теорема ему поддавалась. Он без труда защитил кандидатскую, а затем и докторскую диссертацию, став самым молодым профессором математики в пищевой академии. Одному он не научился: лавированью в профессорской среде, где следовало восторгаться бездарными лекциями сослуживцев, имеющих связи в Киеве, а не только в Одессе, — чем нажил множество врагов. Старые профессора страдали атеросклерозом, по нескольку раз перепечатывали одни и те же свои работы, ничего в них не меняя. Один из них, Моисей Самойлович Зумерман, вечно останавливал Мойшу Глейзера в коридоре и начинал рассказывать о своих житейских неурядицах, причиной которых были несносная дочка, потом внучка, не захотевшая оставаться в науке и бросившая аспирантуру. Но хуже всех со стариком поступила правнучка, постоянно говорившая о Моисее Самойловиче всякие вздорные слова, а ведь он ее любил больше, чем внучку и дочку.
— Простите, — говорил Моисей Самойлович на прощанье, — что совсем заморочил вам голову своими стариковскими бедами, но я знаю, что вам можно доверять, к тому же, Глейзер, я всегда считал вас самым одаренным своим студентом. Может быть, найдете время посетить старика?
В ближайшее воскресенье Мойша Глейзер отправился в гости к профессору Зумерману. С бутылкой грузинского вина и тортом, предварительно договорившись по телефону.
Моисей Самойлович, как выяснилось, писал воспоминания о своих друзьях-математиках, которым талант был дан с рождения. Главное — они уже в младших классах догадались о своем таланте, а потом только стремились его усовершенствовать. Они уходили в науку, как юнги в море, не зная, что с ними приключится.
Профессор Зумерман успел исписать своим аккуратным почерком несколько тетрадей, ежедневно наращивая темп, — боялся не успеть. Но Мойше он рассказал только одну историю, всего одну, но какую замечательную!
Как оказалось, в детстве Моисей Самойлович три года провел в гетто. Он прошел все круги ада, совершая мыслимые и немыслимые трюки, чтоб остаться в живых. В ноябре 1942 года фактическим начальником гетто стал немец Краушвебер, бывший студент Мюнхенского университета, учившийся на математика. Этот Краушвебер никогда не расставался с томиком стихов Гете. А еще он охотился за молодыми красивыми еврейками: насиловал их и убивал. Только Эльку Громан он не тронул — она дала ему достойный отпор, нашла в себе силы.
Краушвебер вечно составлял математические таблицы: сколько сейчас в Европе евреев, сколько останется через пять лет, и к какому году евреи совсем исчезнут. А вот другая таблица: сколько потребуется еврейских черепов, чтобы сделать из них фонари и украсить ими все города Польши и Украины. Фашистский ублюдок не делал секрета из своих таблиц. Он собирал евреев на центральной площади гетто, которой позаботился дать свое имя, и громогласно сообщал, что столько-то еврейских черепов необходимо собрать в ближайшее время. Лица евреев мертвели, а он наслаждался нашим страхом.
А я тогда, продолжал рассказывать Моисей Самойлович, стал ненавидеть математику. Мне снились цифры повешенных, сожженных, расстрелянных, закопанных живьем евреев. Огромные цифры. Я плакал во сне и метался в постели, часто сваливаясь на пол. Сны перестали приносить мне облегчение. Но однажды вечером я смог полчаса побеседовать с Элькой Громан. Она мне всегда нравилась, — но разве я мог тогда говорить о страсти? Мне казалось, что в аду любви не бывает. Но Элька мне сказала: "Ты только ничего не бойся, Моисейчик. Учти, трусы всегда погибают первыми. Поверь, любое зло недолговечно, а евреи всегда выживали, наперекор погромам и правителям-антисемитам. И в первый послевоенный день мы с тобой пойдем на танцы, я тебя уже приглашаю".
Моисей Самойлович тогда не умел танцевать, вот Элька и стала его учить. Темными ночами, понятное дело, тайком, а потом к ним присоединились еще несколько девушек и юношей. Совсем близко от них свой мерзкий танец вершила смерть, засевая землю гетто мертвецами. Элька едва шевелила губами, но все танцевавшие слышали музыку — тихие ноты, как птенцы, разлетались по всему гетто. Вечная запись жизни оказалась сильнее черной записи смерти. "Ты мне нравишься, — шептала Элька своему бессменному кавалеру. — Я буду всегда с тобой".
"Как она могла что-то шептать, — подумал Мойша Глейзер, привыкший полагаться не только на интуицию, но и на железную логику, — когда ее губы напевали танцевальные мелодии?" Но перебивать старого профессора не стал.
— Надежда дает свет, — вздохнул профессор Зумерман. — Моя Элька, поверьте мне на слово, всегда была утонченной меломанкой и заядлой танцоркой. Жаль, что мне математика помешала после войны заняться музыкой. Ради Эльки я был готов на любые жертвы, но она никаких жертв от меня не требовала. Вот мы до сих пор ходим на танцульки, но уже давно только наблюдаем за происходящим, а я навсегда запомнил наш первый танец. Здорово, что наша память покидает этот свет вместе с нами.

РАССКАЗ ТРЕТИЙ

Когда разогнали завод Кирова, Наум Гольдберг подался в мелкие предприниматели: стал ездить в польский город Лодзь за женскими купальниками и сбывать их оптом торговцам, которые успели обзавестись собственными магазинами. Ничего подобного бывший конструктор не стал бы делать, но жена его Софка всегда обладала трезвым умом и умела не только строить планы, но и добиваться их исполнения. Планы она строила только в отношении своего мужа, ведь он умел конструировать только станки, а она — их совместную жизнь.
Купля-продажа началась с того, что Софка насобирала в долг необходимую сумму у родственников, соседей и бывших воздыхателей. Бывшие воздыхатели расставались со своими деньгами легко и задорно, намекая, что чувства к очаровательной Софочке у них до сих пор не пропали, вот они и идут ей навстречу, чтобы только еще раз ее увидеть, когда она будет отдавать им деньги. Наум ей верил и постоянно говорил: "Бывают же такие милые и отзывчивые люди!". Своим бывшим возлюбленным, бросавшим его в отрочестве и юности, Наум никаких денег не дал бы, ведь он не умел прощать, к тому же он встречался исключительно с девушками, умеющими забывать про свои долги. Софа не сказала мужу, что родственники и соседи требовали расписок, удостоверяющих сроки возвращения долгов и процентов на них, — она подчинялась, но волновать Наума не следовало, ведь любая еврейская жена заинтересована в крепком здоровье своего кормильца.
Наум Гольдберг всегда неохотно покидал Одессу и Софочку. Софочке Одессу он доверял с легким сердцем, а вот жену Одессе доверять не мог, в слишком уж завиральном городе его угораздило родиться и жить. Одесса могла нафантазировать невесть что, не моргнув глазом. Прогулки по Одессе могли всколыхнуть в Софе ее бывшие похождения, когда она меняла своих кавалеров, потому что интересовалась разными специальностями, выбирая дальнейший путь по жизни. У нее тогда в ухажерах числились оперный певец, фельдшер, электрик, таксист, преподаватель техникума и даже архивариус. Она со всеми легко находила общий язык: с электриком со знанием дела рассуждала об электричестве, сообща с таксистом ругала плохие дороги, с фельдшером высказывала озабоченность о сердцах влюбленных одесситов, с оперным певцом восторгалась музыкой Верди, с преподавателем техникума рассуждала о молекулах — он преподавал химию, а с архивариусом — о своей мечте побывать в архиве и прикоснуться нежными пальчиками к документам, подписанным князем Воронцовым.
Она говорила исключительно одесским языком: "Мама тащится от тебя", — что означало: ты должен и мне понравиться. А ухажеры клялись, сердились, извинялись, но Софочку интересовали, как она потом неоднократно объясняла мужу, не мужчины и юноши, а исключительно электричество, плохие дороги, молекулы, музыка Верди. Она ждала, что вот-вот кто-то свалится ей на голову, — что и произошло в ближайшем времени.
Наум Гольдберг всегда боялся, что встретит девушку, которая сможет поразить его воображение, как Прекрасная Дама поэта Блока, явившись чудным мгновением. Но Софочка свалилась ему на голову не в переносном, а в буквальном смысле: она упала со сливового дерева на даче оперного певца, бывшего одноклассника Наума, и оказалась на широких гольдбергских плечах. Потом она что-то лепетала, просила ее простить, от смущения хихикала, но он сразу понял, что это — знак судьбы, от которой никуда не уйдешь.
Всех своих бывших воздыхателей Софка пригласила на свадьбу. Не из-за подарков, а по природной своей отзывчивости, к тому же ей хотелось похвастаться своей удачей. Она тогда решила, что ее Наумчик обязательно станет главным конструктором, ведь не могла же она предположить, что его процветающий завод злые и коварные людишки пустят с молотка на корысть себе и тем, кому они давали взятки.
…И вот Гольдберг уехал, но Софочка ему постоянно звонила, не доверяя его вкусу в отношении купальников, к тому же неожиданно в ней взыграла ревность. Она вспомнила, как читала у Башевиса-Зингера, что молоденькие польские еврейки отличаются замечательной красотой, душевной отзывчивостью и всегда готовы на любовные приключения. Лодзь когда-то был столицей еврейской Польши. К тому же прабабушка мужа Роза когда-то жила в Лодзи, — недаром Наум часто восхищался красотой женщин именно по бабушкиной линии.
"Может, мне поехать в Лодзь? — размышляла Софа. — Вновь свалиться мужу на голову — теперь в переносном смысле?" Ничего определенного она решить не могла. Вот тогда она стала звонить подругам и спрашивать: "Можно ли отпускать мужа одного за товаром?". Некоторые подруги говорили "да", но были и такие, что высказывали решительное "нет!". У Софы начались головные боли.
Муж ее Наум старался выглядеть настоящим коммерсантом, но поляки его постоянно дурачили, в чем он Софочке не признавался, а бодрым голосом докладывал о мнимых успехах и крошечных проколах. Ступил он на одесский перрон только через неделю, а ведь обещал управиться за четыре дня. Первый блин всегда комом, так что Софа с трудом рассчиталась с долгами, но не упрекала мужа, ведь он привез все чеки и не потратил ни одной копейки. Головные боли исчезли с мыслью, что Наум вел себя в Польше достойно. Да и Софка ему сразу призналась: "С бывшими ухажерами я не встречалась, но деньги верну им в первую очередь".
Зато как им хорошо было вместе, словно они прожили бок о бок не семнадцать лет, а всего лишь несколько месяцев. Софу теперь не раздражал храп мужа, а Наум не забывал восхищаться ее голубцами и рыбными котлетами.

Рисунки Николая Дронникова.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.