На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

Игорь Потоцкий

ДЕСЯТЬ РАССКАЗОВ, НАПИСАННЫХ В ОДЕССЕ


РАССКАЗ ПЕРВЫЙ

Я любил играть с Гошкой Крахманом в шахматы. И всегда проигрывал, заслушавшись его необыкновенными рассказами, где правда мешалась с вымыслом, словно Пересыпь с Молдаванкой. Мне всегда казалось, что именно на Молдаванке было прописано племя неистребимых фантазеров, а вся остальная Одесса, включая Пересыпь, была слишком озабочена добыванием денег, а вот на улице Хмельницкого или Прохоровской все пацаны мечтали о славе Бабеля и только и делали, что искали своих Беней Криков.
Я учился с Гошкой Крахманом в одном классе и всегда удивлялся его бездарным сочинениям, где предложения тяжело оседали на бумагу и мечтали об отдыхе. Еще на предложениях, прилежно записанных в тетрадке Крахманом, были тяжелые доспехи, а ведь в его рассказах они неслись на конях вперед, лихо атакуя врагов, рождаясь из хаоса звуков и красок. Вся Молдаванка светилась и жмурилась под слепящими солнечными лучами в историях, сотворенных Гошкой Крахманом, словно он один побеждал в необъявленных конкурсах на лучший рассказ о Молдаванке; побеждал, не задумываясь над судьбой поверженных противников. Вот и липли к нему самые красивые девчонки нашей школы и еще двух школ, а он, как казалось, этого не замечал, словно стоял манекеном в витрине и до прохожих, торопливо идущих мимо, ему не было никакого дела. Есть такие люди, которым постоянно выпадает карта удачи, когда остальным игрокам колода карт приносит сплошные разочарования.
Гошка Крахман сочинял свои рассказы запросто, как богатые люди раздают нищим копеечную мелочь, а мне иногда казалось, что он о себе и своих знакомых многое знает наперед, будто наделен даром предвиденья. Стоило ему вскользь бросить, что Натка Перельман заболеет воспалением легких, а мой сосед Михаил Абрамович Корман подхватит на неделю хандру, как Натке через несколько дней вызывали врача, а Михаил Абрамович запирался в своей квартире и бился над языком африканского племени Румбу, которого никто и никогда не видел. Думаю, что предсказательный дар Крахмана могли бы использовать одесские политики, но они были заняты распрями между собой, сочиняли хитроумные планы, как обойти соперников в предвыборных гонках; к тому же все они искренне считали, что борются не за свое благосостояние, а исключительно за будущее всей человеческой массы, населяющей удивительный город на Черном море, в прославлении которого соревновались лучшие поэты и писатели России и прилегающих к ней территорий, так что до моего друга им не было никакого дела.
Гошка политикой совершенно не интересовался, он чурался не только всевозможных депутатов, но даже их помощников, секретарей и шоферов. "Все они заражены, - весело поблескивая своими необыкновенными васильковыми глазами, говорил он мне, - депутатской лихорадкой, можно легко заразиться, поэтому не следует находиться от них на близком расстоянии".
Я чуть было не проговорился Натке Перельман, что узнал заранее от Гошки о ее болезни, но вовремя прикусил язык. Натка никогда бы не простила мне и Крахману, что мы ее не предупредили о надвигающейся опасности, да еще бы растрезвонила всем нашим общим знакомым, какие мы никчемные людишки. А я предостережение Гошки пропустил в очередной раз мимо ушей. Вы правы, они у меня большие и торчат в разные стороны, словно локаторы. Разумеется, мне следовало ей позвонить, но ничего вразумительного я ей сказать все равно бы не смог, а она не любит мямлящих молодых людей, потому что справедливо считает себя одной из самых красивых девушек Молдаванки. В детстве она занималась художественной гимнастикой, и фигурка у нее была такой, что ей завидовали все разновозрастные соседки. А ведь жила она в заурядном многоквартирном доме рядом с кинотеатром "Родина", ее папаня чинил обувь, а маманя приторговывала косметикой, якобы французской, но сотворенной на улице Богдана Хмельницкого.
- Понимаешь, Игорь, - говорила Натка, хмуря свои роскошные брови, - меня обольщают золотыми браслетами и прочей мурой-мишурой, а я мечтаю о еврее, похожем на моего отца, до сих пор посылающего маме взгляды-поцелуи. Порой он невозможен: пытается починить, будто сапоги, мамин характер, а затем, когда его попытки оборачиваются прахом, он запирается на кухне и доставляет себе радость, анализируя произведения Льва Толстого, Кафки, Жаботинского, даже не пишет, а рисует какие-то схемы. Мои потенциальные женихи шарахаются от этих схем, но, вполне возможно, что мой отец - гений-самоучка, его просто не понимают современники, да и все мои женихи - явные мишугинеры, и только один мой отец не похож на шлимазла.
Я не представлял себе Абрама Семеновича в роли гения-самоучки, но туфли и сапоги он чинил отменно. И никогда в компаниях не опускался до заурядных анекдотов - только мастерски пересказывал Жванецкого. При этом никогда не приписывал себе авторства. Он всегда начинал: "Вот на что я наткнулся у Михал Михалыча...".
Я с Наткой всегда старался выглядеть умнее, чем был на самом деле.
Я сыпал цитатами не только из Жванецкого, но и из Бабеля, Багрицкого, Иегуды Галеви, Ицхака Лейбуша Переца, Светлова. Я боялся, что она меня перебьет и спросит: "Зачем тебе чужие мысли?". Но никаких вопросов Натка мне не задавала, а весело подтрунивала надо мной. Абраму Семеновичу я нравился, но у него в семье не было решающего слова.
В то время я просто проглатывал книжные тексты, а вот анализировать их не умел. Из всех подвигов я признавал только один: незаметно вынести из библиотеки томик Гарсиа Лорки или Катулла. При этом я смотрел на библиотекарш отрешенным взглядом, хоть рот у меня, скорее всего, был перекошен от волнения. Натка заставляла меня незаметно возвращать книги на полки, что я и делал.
- Когда же ты повзрослеешь, Игорек? - сетовала Перельман. - Как часто твоим поступкам невозможно найти достойного объяснения, словно ты живешь не в реальном, а в выдуманном мире, и вечно совершаешь некошерные поступки. А за плохими поступками обязательно следует наказание. Но и я сама - не ангел, и мне часто кажется, что и я могу совершить нечто нехорошее, чего делать не следует.
Иногда с нами на прогулки навязывался Гошка Крахман. И сразу же начинал рассказывать сногсшибательную историю о евреях, проживавших во время египетского пленения в Гошеме, откуда, как известно, первой смогла вырваться молоденькая девушка Сарра, предки которой возводили Первый Храм в Иерусалиме при царе Соломоне.
- Ха-ха! - беззлобно говорил Крахман, пританцовывая на месте. - Абрам Семенович вычислил, что эта молоденькая еврейка первой оказалась на месте, где сейчас стоит Одесса, а тогда имелась только голая степь. Вот она и пошла дальше, одинокая в своем отчаянье, загоняя подальше страх в глубину души, нуждающаяся в поддержке. Но именно она - представляете! - предугадала, что спустя многие века здесь раскинется большой и красивый город, где будут жить евреи и считать это место для себя раем, потому что так Одессу назвал Ицхак Башевис-Зингер, а он никогда не ошибался.
- Представляем! - решительно говорила Натка Перельман и решительно брала меня под руку. - Семейство Перельман все представляет! - она окидывала Гошку сердитым взглядом. - Мелодия правды всегда звучит громко.
Крахман терялся и лепетал:
- И я верю. Ты меня не дослушала до конца.
На Одессу стремительно спускался сумрак, в нем и пропадал Гошка Крахман, унося в мыслях разгневанное лицо Натки Перельман.
- Он меня оскорбил, - заявляла мне Натка, окончившая филологический факультет университета, - потому что только фантазия помогает писать великие литературные произведения и совершать научные открытия, а скорость фантазии твоего друга равна нулю. Как можно с такой пустой головой жить в Одессе?
Я как мог защищал Гошку Крахмана, но спорить с красивой молоденькой еврейкой - попусту терять время. Один ваш пчих она покроет десятью, но и тогда молодая особа не успокоится.
Нафантазировать мне было легче, чем бросить камешек в волны Черного моря. И я представил себе Натку Перельман молоденькой девушкой Саррой, чьи глаза напоминали звезды на небе - так они ярко сверкали, наполненные мудростью, которая потом перетекла к Сарриным детям и внукам, среди которых наверняка были мудрые книжники и неугомонные бунтари, познавшие не только философские свитки и тома, но и бесчисленные схватки со своими противниками, которых они оказались мудрее и сильнее.
Я смотрел на Натку-Сарру, единственную дочь одесского сапожника и фантазера Абрама Семеновича Перельмана, и представлял себе целые поколения евреек, скитавшихся по многим странам, испытавших на себе травлю современников, так и не постигших их чистых замыслов. Злобные гои потрошили еврейские души, как женские руки рыбу, перед тем как кинуть ее кусками на сковородку. Но многие из этих женщин догадывались, что когда-нибудь на белом свете появится Натка, надменно глядящая на мужчин, словно мстящая им за тяжелые мытарства своих прародительниц. Тут мне вспомнились евреи и еврейки Рембрандта, музей которого я посетил в Амстердаме. А потом неожиданно вспомнил Люксембургский сад в Париже, украшенный многочисленными статуями. Но я закрыл глаза и увидел там статую Натки Перельман, самой красивой еврейки Одессы, которая разрешает мне прогуливаться рядом, а я этим пользуюсь, зная, что она чиста душой и телом.
Мой отец свято выполнял завет праотца Авраама, и отец Натки поступает подобным образом. У меня не было никакого шатра, но Натка все равно тянется ко мне. Я вспоминаю рассказ Гете о том, что еще в детстве он сочинил пространную импровизационную повесть об Иосифе, продиктовал текст одному из друзей, но потом ее уничтожил. Я читал историю Иосифа, написанную Томасом Манном. Но для Натки я сочиню другую историю, необыкновенную историю о любви и ненависти, где не будет никакого тумана - одна прозрачная легкость дыхания спящего человека, уверенного, что день он провел честно и праведно - никого не задел и не обидел.
Натка торопит меня с этой повестью, но я пишу медленно, ведь повесть не тесто и не поднимается на дрожжах, а слово приходит ко мне из бесконечности, осыпаясь буквами-листьями на бумагу, к тому же в этой повести мне следует зашифровать свою любовь (не стану называть имени девушки). О моих чувствах пока догадывается только Гошка Крахман, но он делает вид, что ничего не знает, а я расспрашивать его о своей судьбе не тороплюсь.

Рисунок Николая Дронникова.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.