На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

МОЯ БАБУШКА


Сейчас так модно говорить о национальных корнях и менталитете (уверена, значение этого слова знают единицы), что и я решила начать именно с этого. Я, дочь еврейки, еврейка по крови и духу, родилась и выросла в нееврейской среде. Там, где мы жили, где я училась и работала, евреев практически не было. Да и время такое было, что никто свою нерусскую национальность не афишировал. Хотя и по сей день звучат в голове звонкие голосочки мальчишек, ходивших со мной в детский сад: "Твоя мама - еврейка!". Откуда они это узнали? И почему не дразнили еврейкой меня? До сих пор не могу понять. Да и сами они, полагаю, не ответят на этот вопрос.
В школе о моих еврейских корнях никто не вспоминал.
В университете на первом курсе старшекурсники, проходя мимо меня и моих друзей Толика Рабиновича и Лариски Мильчиной, у которых национальность была написана на лицах, как бы невзначай произносили: "Открыли тут синагогу...". Мы даже внимания на это не обращали, не говоря уже о том, что студентам-журналистам, особенно постарше и поопытнее нас, грех было не знать, что такое синагога. Впрочем, для 1968 года, года массового исхода евреев в Израиль, неприятие евреев было вполне объяснимо. И кто знает, будь в моем паспорте в графе "национальность" написано "еврейка", стала бы я студенткой престижного на Дальнем Востоке вуза, единственного на весь регион отделения журналистики, где конкурс был подстать столичным?
Как и в большинстве еврейских семей, других праздников, кроме Песаха, я не знала. Да и этот мы не отмечали. Даже не знаю, отмечали ли его мои родственники в Одессе. Наверное, как-то обозначали в своей жизни...
Это довольно пространное вступление понадобилось мне лишь для того, чтобы пояснить, почему мы, евреи по рождению, не особенно себя таковыми осознавали. Даже когда мы приезжали к бабушке в Одессу, евреями в общепринятом понятии (жестикуляция, особые голосовые интонации, грассирующее "р", высказывания, превосходящие самые смешные анекдоты) были бабушкины соседи - вечно митингующая по поводу и без повода мадам Цилис, проводящая полжизни у ворот тетя Гитя. Соседи-евреи вели себя настолько громко, что не замечать этого и не смеяться было просто невозможно. Что мы, дети, невзирая на национальность, и делали.
В противовес им многочисленные родственники моих дедушки с бабушкой были совсем другими. Единственное, что их роднило с неугомонным одесско-еврейским племенем, так это стремление во что бы то ни стало накормить гостя.
В меня, к еде, мягко говоря, относящуюся равнодушно, как в баклана, пытались впихнуть все, что в доме было. Вот бы сейчас ту икру из синеньких или вертуту с компотом... Ни за что бы не отказалась!
Моя бабушка была человеком особенным - во всех отношениях. Я никогда не видела и не слышала, чтобы она выясняла отношения с соседями.
К ней приходили за советом и помощью практически все, кто жил в их огромном типично одесском дворе. Она решала задачки по арифметике, она разрешала соседские споры, она примиряла супругов и никогда никому не рассказывала, с какими проблемами к ней обращались. Она обладала удивительным даром морального исцеления людей. Она никогда не жаловалась на болезни, отсутствие денег, какие-то бытовые проблемы. А ведь всего этого в ее жизни было с избытком. Только одна коммуналка чего стоила! Но сколько помню себя - и когда в общем коридоре-кухне стояли керосинки, и когда их заменили газовые плиты, - ни разу не стала свидетелем коммунальной распри.
Хотя, если вдуматься, высокомерная Татьяна Даниловна и ее супруг Виктор Петрович (мне кажется, бывшая барыня с лакеем), богомольная сухонькая старушка Калиновна и ее шумный вечно подвыпивший зять Борис, его неугомонный сын Тонька - каждый из них мог в любую минуту спровоцировать скандал. Но рядом с бабушкой они становились тише и внимательнее друг к другу, присматривали за кастрюлями, прикручивали огонь в керосинках, делились кулинарными секретами. А в это время в других подъездах и на других этажах кипели страсти, хозяйки уносили свои керосинки в комнаты, умывались из рукомойников, навешивали на двери дополнительные замки.
Мне, выросшей в отдельной квартире с удобствами, все это было в диковинку. И так интересно было ходить в гости к дворовым детям, особенно туда, где соседи подобные действия не приветствовали. Крики по поводу того, что играть нужно во дворе, а не топтать чужие лестницы, коридоры, кухни, стимулировали такие походы, тем более что и звать во весь голос друзей со двора не разрешалось. Это несмотря на то, что в бабушкином дворе не было хулиганов или второгодников, а о курении и пьянстве мы и не помышляли. Все равно: чужие дети были их заклятыми врагами. Где вы сейчас, мои летние дворовые товарищи? Чем занимаетесь? Вспоминаете ли те денечки, наши детские тайны, открытия, первые влюбленности и разочарования?
Мне иногда кажется, что та, одесская, часть моего детства была более насыщенной и интересной. И немалую роль в этом сыграла бабушка. Думая о ней, прежде всего, вспоминаю две фотографии. На одной бабушка стоит на балконе и держит меня на руках, а я безутешно рыдаю. Этот снимок был сделан перед отъездом на Сахалин, а я так боялась, что родители не возьмут меня с собой, что как только мама удалялась на несколько метров или кто-либо из родных приближался ко мне, начинала горько плакать. На втором фото - бабушка в крепдешиновом платье, на шее стеклянные бусы из темно-красных многогранных бусинок. Конечно же, фотография черно-белая, но я так хорошо помню те бусы!
Когда мы приезжали в отпуск с далекого Сахалина, нужно было обязательно побывать у всех родственников, братьев и сестер бабушки и дедушки. Обычно это было по вечерам. Дедушка приходил с работы, надевал свежую рубашку. Бабушка доставала из огромного старого (еще довоенного) шифоньера крепдешиновое платье, надевала бусы, подкрашивала губы, и мы отправлялись в гости. Когда на трамвае или троллейбусе, когда пешком.
Лет семи-восьми я поняла, что не все наши родственники имеют одинаковый достаток.
У дяди Абрама, бабушкиного младшего брата, была дача в Аркадии, а в квартире стоял рояль, и трогать там ничего было нельзя. А вот у тети Ханночки, бабушкиной сестры, и ее мужа дяди Мони в их единственной комнатке в коммуналке в руки можно было взять все и обо всем можно было спросить. У тети Цили, жены дедушкиного брата, комнатки были тесные, темные, но там тоже все было просто и доступно. Дедушкин брат дядя Сеня - копия дедушки, только крупнее, - был большим начальником, но когда мы приходили, вместе с женой тетей Зоей изо всех сил старался демонстрировать свою доступность и простоту.
Вот тогда, глядя на бабушку, я осознала, что достоинство и гордость не имеют ничего общего с достатком и благосостоянием. И именно она этому меня научила - своим поведением, если хотите, посадкой головы, независимым взглядом, улыбкой. Я тогда мало что понимала, но эти уроки на уровне подсознания не просто запали в душу - порой ловлю себя на мысли: а как бы в этой ситуации поступила моя бабушка?
Наши традиционные выходы "в свет" были нечастыми, но запоминающимися. А еще мы просто ходили гулять на бульвар, где бабушка с дедушкой сидели под могучим платаном на скамейке, чинно беседовали - по-русски, если хотели, чтобы я участвовала в разговоре, и по-еврейски, если не хотели, чтобы я их поняла. Они бы, наверное, выучили меня идиш, но моя мама им это строго-настрого запретила. Мы смотрели на море и пароходы, возвращающиеся в родной порт, либо наоборот, его покидающие. Мы останавливались у памятника Пушкину, шли к Дюку, спускались вниз на фуникулере, а затем возвращались домой. Ах, как бы хотелось сегодня пройти тем же маршрутом с моими внуками!
В нашей культурной программе был и оперный театр. Водили меня на балет "Шурале", красивую восточную сказку. До сих пор помню, как горел лес, и ощущаю горячее дыхание бушевавшего пламени. Мама объясняла, что на сцене все не по-настоящему, да я и сама потом поняла это, но ничего с собой поделать не могу - горел лес! И еще маленький эпизод, за который и сейчас стыдно. Увидела я в театре, что некоторые люди смотрят на сцену через маленькие такие штучки, театральные бинокли. Мне тоже захотелось, стала требовать, мое желание, конечно же, исполнили - единственная внучка с Сахалина приехала. Уже потом узнала, что у дедушки не было лишних денег, а за прокат бинокля нужно было платить. По сей день не могу понять, как это я, в общем-то, не избалованный ребенок, так себя повела...
Бабушка и дедушка жили скромно. Новую мебель - тахту, круглый стол с гнутыми ножками, телевизор, холодильник - покупали мои родители в каждый свой приезд. Помню, когда в доме появился телевизор, практически первый в нашем дворе, вечером приходили соседи, рассаживались перед ним, как в кинозале, и смотрели все подряд, изредка интересуясь у бабушки, не собирается ли она укладываться спать. Она вежливо отвечала, что еще нет. А они были так увлечены действом, происходившим на экране, что даже не замечали, что она давно клюет носом. В холодильник, крохотный "Саратов", тоже приносили что-то на сохранение. И она никому не отказывала.
Одесса город особенный, со своими правилами. Допустим, курицу нужно покупать только на Привозе, и только живую.
А что с ней делать потом? Большинство наших соседей обращалось к бабушке. И она так ловко все делала, что бедная курица и кудахтнуть не успевала. В этой связи мама рассказала, что когда ее братишка заболел, на последние деньги купили курицу - лекарства лучше бульона еще никто не придумал! Бабушка принесла ее с базара, а резать - некому. А тут ребеночек болен...
И тогда она, преодолев все страхи и предубеждения, сама зарезала курицу. С тех пор ни к чьей помощи не обращалась.
Женщиной она была не мелкой. И в то же время у нее были такие маленькие, но такие умелые и проворные ручки.
Я так ясно вижу, как она раскатывает тесто, превращая бесформенный комок в тончайший просвечивающийся лист, в который ловко заворачивает всяческую начинку, моментально укладывает эту "колбасу" спиралью в "чудо" (такую сковороду с высокими бортиками и отверстием посередине), накрывает крышкой и ставит на керосинку. Готовую вертуту аккуратно вынимает и режет на куски. Мне в жизни довелось отведать всяких кулинарных изысков - в модных ресторанах и у отличных хозяек,- но такой вертуты я не ела больше нигде.
Когда мы приезжали, за стол садилось шесть человек, причем дед мой не ел борщ, дядька Марик демонстративно вылавливал из него капусту, а я вообще не хотела есть. Так вот, она умудрялась угодить всем - супчик для деда, борщ - настоящий, украинский - для моего отца, борщ без капусты для Марика, убедительные слова для меня. И все это без нервов, без надрыва. Это сейчас я понимаю, что при своем диабете она должна была соблюдать строжайшую диету, при этом никак не обременяя всех нас. Целый день без устали варила, парила, жарила, пекла, подавала, мыла посуду и никогда никому даже вида не подавала, что это выше ее физических сил.
Мы приезжали практически каждое лето. По утрам спешили на пляж, затем обедали, отдыхали, ходили в гости, просто гуляли, затем, оставив ворох ненужной на Сахалине одежды - шляпы, модные зонтики, бусы из мелких ракушек и прочую всякую всячину, - отправлялись восвояси, а бабушка все это бережно хранила и ждала нашего возвращения. Особенно трепетно она относилась к маленькому черному чемоданчику, в котором папа хранил рыболовные снасти. Нужно сказать, что у них были какие-то особые, очень трогательные отношения. Мне иногда даже казалось, что она его понимала, чувствовала лучше нас. И она всегда была на его стороне.
Когда она умирала, соседки по больничной палате рассказали, что все время звала Володю (отца моего), они даже думали, что это ее сын. Ушла тихо, никого не беспокоя, как и жила, как раз в минуты, когда мои родители, не успев переступить порог дома, спешили в больницу. Чуть-чуть не успели. Может быть, она чувствовала, что он уже рядом, и ей этого было достаточно? Ведь когда уходил из жизни мой отец, я позвала ее сына, они тоже не попрощались, но Марик, почти так же, как папа тогда, был рядом. Когда бабушки не стало, дом настолько опустел, что мы не смогли в нем долго оставаться, будто больше ничто нас там не держало.
Это была первая утрата в моей жизни. Мама не посчитала необходимым мне присутствовать на похоронах, что, конечно, тогда меня сильно обидело - мне почти пятнадцать лет, а меня все маленькой считают... А может быть, он была права? И именно поэтому я вижу, представляю свою бабушку только живой.
Родство душ, незримое присутствие ушедших, их поддержка... Что это? Чьи-то выдумки? Или реальность? Не знаю. Но мысли о бабушке, изложенные мною, неотвязно преследовали меня именно в те дни, когда ей исполнилось бы сто лет. Это ли не повод задуматься о том, что они рядом - направляют и оберегают.
А бабушка моя - Ева Марковна Скибинская-Верхолаз. Это для тех, кто еще помнит моих одесских родственников.

Наталья ВОРОБЬЕВА,
заслуженный журналист.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.