На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ТОМАС МАНН СРЕДИ ЕВРЕЕВ


"Не ощущаешь ничего, кроме культуры"

В июле 1919 года Томас Манн ехал в поезде из Мюнхена в Берлин. В купе первого класса он беседовал с попутчиками, о чем оставил запись в своем дневнике: "В первой половине дня я был один с еврейской парой, чья женская половина вобрала в себя все самые отвратительные бабские черты, сутулая, жирная и коротконогая, один вид которой вызывает рвоту, с бледным задумчиво-меланхолическим лицом и тяжелым запахом духов... Евреи постоянно ели, покупали все, что им во время поездки предлагали, хотя и так имели все с запасом".
В этом описании Манн не оригинален: постоянно жующие жирные уроды - таков был распространенный образ евреев в многочисленных антисемитских публикациях того времени. Такими представляет их и наш писатель, несмотря на то, что он сам не раз открыто выступал в защиту "гонимого племени".
Начало двадцатого столетия Томас Манн встретил молодым многообещающим литератором. В 1893 году восемнадцатилетним юношей он переехал в Мюнхен из родного Любека и уже в следующем году опубликовал свой первый рассказ. Потом он работал в нескольких журналах, путешествовал, много писал. В октябре 1901 года в берлинском издательстве Фишера вышел его роман "Будденброки", за который он через двадцать восемь лет получит Нобелевскую премию по литературе. Молодого писателя стали принимать в высшем обществе, перед ним открывались двери самых богатых домов Мюнхена.
В письме брату Генриху от 27 февраля 1904 Томас описал свой визит в дом профессора математики еврея Альфреда Прингсхайма. "Это событие меня потрясло. Заповедник с настоящими произведениями искусства. Отец - университетский профессор с золотым портсигаром, мать - красавица, будто с полотна Ленбаха. Младший сын - музыкант. Его сестра-близнец Катя (это ее имя - Катя) - чудо, какая-то неописуемая редкость и драгоценность, одно только ее существование значит для культуры больше пятнадцати писателей или тридцати художников... Однажды я оказался в их салоне, украшенном в стиле итальянского Возрождения, с гобеленами, картинами Ленбаха и дверями, обрамленными драгоценным гранитом, и принял приглашение на большой домашний бал. Назавтра вечером - 150 гостей, литература и искусство. В танцевальном зале невыразимо прекрасный фриз Ганса Тома... Восемь дней спустя я был там снова, на чаепитии... И смог спокойно рассмотреть фриз Тома... За столом я сидел рядом с женой советника юстиции Бернштайна... В отношении этих людей и мысли не возникает о еврействе; не ощущаешь ничего, кроме культуры".
Через полгода молодой писатель просил у "университетского профессора с золотым портсигаром" руки его дочери. Третьего октября 1904 года состоялась официальная помолвка Томаса и Кати, а 11 февраля следующего года - их свадьба.

ОТБРОСЫ ОБЩЕСТВА

Споры о юдофобии автора "Иосифа и его братьев" не затихают до сих пор. Это далеко не простой вопрос. Обвинить в неприязни к евреям художника, написавшего выдающийся роман из еврейской истории, на первый взгляд, кощунственно. Ведь жену Манн выбрал из еврейской семьи, среди самых близких друзей писателя было много евреев, он все свои книги печатал в издательстве, которым руководил еврей... И все же в жизни Томаса Манна сочетались скрытый антисемитизм протестантского бюргера и демонстративный филосемитизм писателя, активного противника нацизма, духовного лидера антигитлеровской эмиграции.
Чтобы разобраться в этом парадоксе, надо вспомнить, каким было отношение к евреям в Германии конца девятнадцатого, начала двадцатого века, ибо Томас Манн разделял многие предрассудки своего времени.
Долгий процесс эмансипации, т. е. уравнивания евреев в правах с "коренным населением", начатый реформами Наполеона в конце восемнадцатого века, растянулся почти на столетие. В Германии только в конституции объединенной империи в 1871 году окончательно признали евреев равноправными гражданами страны. Однако на практике еще долгие годы все происходило совсем не так, как записано в основном законе.
В повседневной жизни евреи по-прежнему подвергались дискриминации и унижениям. Пользоваться равными с немцами правами мог только тот еврей, которого сами немцы за еврея уже не считали. Другими словами, чтобы быть с другими на равных, еврей должен был отказаться, по крайней мере, внешне, от всего еврейского.
В этом была причина столь массовой ассимиляции немецких евреев, лишь формально ставших равноправными гражданами Германии. И даже если еврей занимал в обществе заметное место, в частной жизни он все равно не принимался немцами "за своего".
Катя Прингсхайм очень рано поняла эту горькую истину. На всю жизнь ей запомнился такой эпизод из ее отрочества. Во время приема в доме их соседа, знаменитого художника Франца фон Штука, гостей рассадили за тремя столами. Первый достался аристократам, представителям высшего общества, за другим сидели люди науки и искусства, в их числе супруги Прингсхайм с Катей. А за третьим столом оказались гости "второго сорта", которым почти не доставалось внимания хозяев. В своих воспоминаниях Катя выразилась о них довольно резко: "отбросы" ("Abhub"). Среди них был один университетский профессор с женой, которые не скрывали, что они евреи.
Вот такая черта времени. Еврей уже мог занимать профессорскую кафедру в университете, но вечером в гостях у "настоящих немцев" он был вынужден сидеть за особым столом "для отбросов". Этот урок Катя усвоила надолго.

"РЕШЕНИЕ ЕВРЕЙСКОГО ВОПРОСА" ПО ТОМАСУ МАННУ

Долгое время Томас Манн наблюдал за еврейской эмансипацией и ассимиляцией со стороны. И взгляд его был откровенно недоброжелательным. Будущий нобелевский лауреат вырос в провинциальном Любеке в богатой купеческой семье и с молоком матери впитал настороженность и нелюбовь к евреям-чужакам, угрожавшим разорить традиционный немецкий уклад жизни. Это отразилось уже в первом большом романе Томаса Манна, где упадок торгового дома Будденброков отчетливо связывался с наступлением экспортной конторы "Штрунк и Хагенштрём", в одном из хозяев которой читатель без труда узнавал еврея.
Писатель нигде не говорит о национальности этого персонажа, но и в его фамилии (Хагенштрём), и в описании его внешности и поведения видны привычные для того времени антисемитские стереотипы. Да и женился он "на молодой особе из Франкфурта, с очень густыми черными волосами и огромными бриллиантами в ушах, каких не было ни у одной из местных дам; в девичестве ее фамилия была Землингер".
Неприязнь к евреям у Томаса Манна никогда не определялась ни расовыми, ни религиозными причинами. В начале его жизни она питалась, скорее всего, сословными, классовыми предрассудками. В дальнейшем негативное отношение к евреям имело больше эстетическую природу, художественное чувство Томас Манна оскорбляли пошлость и безвкусица, которые сложившиеся в обществе стереотипы связывали с образом еврея.
Важным эпизодом в жизни Томаса Манна явилось сотрудничество с журналом "Двадцатый век", который издавался братом Генрихом. Журнал был не просто антисемитский, исследователи называют его "радикально антисемитским". Отличие состоит в том, что радикальный антисемит не видит в ассимиляции решение "еврейского вопроса". Для него ассимилированный еврей все равно остается чужаком, угрожающим традиционному народному укладу. Подобная установка журнала "Двадцатый век" предвосхищала идеологию нацизма, для которой еврей оставался врагом номер один даже после крещения и полного отказа от иудаизма. Томас Манн лучше многих узнал это на примере тещи и жены, христианство которых в глазах гитлеровцев не было искуплением их происхождения.
Работа Томаса Манна в издании его брата была недолгой - с апреля 1895 по декабрь 1896 года. Но она предельно четко показывает его взгляды в то время. Исследователь творчества братьев Манн Штефан Бройер пишет о журнале "Двадцатый век": "В таком идеологически заряженном окружении человек находится не потому, что не понимает, что он делает, и не потому, что ему нужны деньги, и не потому, что хочет попробовать себя в разных ролях. Кто работает в таком журнале, делает это по принципиальным соображениям, в полном согласии с тем, что лежит в основе профиля такого издания".
Справедливости ради надо отметить, что в то время антипатия к евреям у Томаса была значительно менее выражена, чем у его старшего брата. По тонкой градации Бройера, Томас был просто враждебно настроен к евреям, в то время как Генриха можно было отнести к настоящим радикальным антисемитам.
Поразительна эволюция братьев в их отношении к еврейству. Генрих Манн к началу двадцатого века отказался от своих экстремистских взглядов, и его радикальный антисемитизм сошел на нет. Более того, Генрих стал одним из решительных борцов с антисемитизмом и нарождающимся нацизмом. Томас же никогда на словах не присоединялся к какой-либо радикальной идеологии, от которой он должен был бы впоследствии отрекаться, и его отношение к евреям мало менялось на протяжении всей его жизни.
И антисемитские стереотипы можно найти как в ранних, так и поздних текстах писателя.
В 1907 году Томас Манн опубликовал эссе, название которого заставляет вздрогнуть тех, кто помнит, что произошло в Германии через четверть века. Эссе называлось "Решение еврейского вопроса". В целом автор твердо и последовательно стоит на стороне евреев, он убежден, что осуществление мечты сионистов и "исход" из Европы будет крупнейшим несчастьем для Старого света. И буквально несколькими строками ниже Манн пишет о "безусловно деградировавшей и обнищавшей в гетто расе" и переходит на покровительственный тон: "Сейчас решительно нет никакой необходимости представлять себе еврея обязательно с жирным горбом, кривыми ногами и красными, постоянно жестикулирующими руками, наглым и хитрым поведением, короче, олицетворяющим в себе все грязное и чужое. Напротив, такой тип еврея встречается крайне редко, а среди экономически продвинутого еврейства обычны уже молодые люди, в которых чувствуется благополучие, элегантность, привлекательность и культура тела, эти люди делают мысли немецких девушек или юношей о смешанном браке вполне естественными..."
Вряд ли читатель этого отрывка проникнется большой симпатией к евреям, даже если у них жирный горб и кривые ноги стали встречаться реже. Автор, похоже, убежден, что он добр и справедлив, но вольно или невольно использует самые грязные антисемитские стереотипы своего времени. Более того, писатель сам такие стереотипы создает.
Показательно, что вплоть до самого Холокоста Томас Манн считал не ассимилированных евреев неприличными в обществе.
И все же в палитре отношения Томаса Манна к евреям присутствуют не только темные краски. Томас с ранних лет ощущал свою "особость", отличие от нормальных людей. Он был "белой вороной" вследствие особого художественного дара, не позволявшего пройти мимо фальши или безвкусицы. Художник в обществе - всегда изгой. И это сближает его судьбу с судьбой других изгоев - евреев. Как писала в "Поэме конца" Марина Цветаева:

Гетто избранничеств!
Вал и ров.
пощады не жди!
В сем христианнейшем
из миров
Поэты - жиды!

КРУГОМ ЕВРЕИ

"Еврейский вопрос" никогда не был для Манна отдельным от его собственной судьбы. То, что он категорически осуждал у евреев, он ненавидел и в себе самом. То, чем он гордился в себе, он превозносил и в евреях. Отсюда и постоянные колебания в отношениях к ним - от брезгливой недоброжелательности до восторженного возвышения.
Любопытны обращения Манна к жене. Слово "еврейка" в его дневниках и письмах отсутствует. Один раз, правда, еще до свадьбы, Томас написал брату о Кате: "эта своеобразная, хорошенькая и эгоистически вежливая маленькая евреечка". О происхождении жены он никогда не забывал. Не раз называл ее "принцесса Востока", восторгался ее плечами "цвета слоновой кости, не такими, как у наших женщин"...
И радовался, что в крови его детей есть генетическая память Ближнего Востока ("Morgenland").
Сразу после рождения своего первенца Томас писал брату: "Малышка, которая по желанию матери должна зваться Эрикой, обещает стать очень хорошенькой. Иногда мне кажется, что в ее чертах можно разглядеть немножко еврейства, что мне очень нравится".
Писателю, активно выступавшему в прессе, не раз приходилось публично спорить с критиками и журналистами. Многие из них были евреями. Делать выводы из этой литературной борьбы об особом отношении писателя к евреям было бы неправильно. В полемике с Альфредом Керром Манн вовсю обыгрывал еврейское происхождение своего оппонента, нередко опускаясь до вполне антисемитских выражений. Но в то же время Томас с боевым задором защищал другого еврея - Самуэля Люблинского - от нападок Теодора Лессинга, тоже, кстати, еврея, причем защищал своего друга именно как "еврейскую жертву". К Лессингу у Томаса Манна было особенно негативное отношение. В своих дневниках он называет его "худшим примером еврейской расы" и относит его и Керра к своим "заклятым врагам".
Для справедливости следует сказать, что и Лессинг, обличая Манна, не стеснялся в выражениях: "засахаренный марципан из Любека" было одним из самых мягких.
Судьба Теодора Лессинга глубоко трагична. Одним из первых он понял, какую опасность представляет избрание на пост президента Германии престарелого маршала Гинденбурга. Лессинг предсказал, что на смену этому политическому ничтожеству придет "нечто". Он словно видел будущую диктатуру Гитлера, которого Гинденбург привел к власти.
Жизнь пророков заканчивается трагически. Лессинг пал одной из первых жертв нацистов, пришедших к власти 30 января 1933 года: через восемь месяцев он был застрелен в отеле чешского города Мариенбада, куда бежал из Ганновера после назначения Гитлера канцлером. На письменном столе философа осталась неоконченная рукопись "Майн Копф", в которой он высмеивал мстительного автора книги "Майн Кампф".
Томас Манн довольно холодно встретил сообщение об убийстве своего литературного противника. В дневнике писатель отметил: "Я боюсь такого конца, но не потому, что это конец, а потому, что это жалкий конец, приличествующий какому-нибудь Лессингу, но не мне".
В это время писатель уже находился в эмиграции. Он выехал вместе с Катей в феврале 1933 года в большую поездку по Европе, собираясь посетить Голландию, Францию и Швейцарию и выступить с докладами о своем любимом композиторе Вагнере. После этого Томас и Катя собирались отдохнуть на швейцарском курорте Ароза, где в свое время лечилась Катя, и где родился замысел романа "Волшебная гора". Но положение в Германии изменилось катастрофически быстро.
Бессмысленно сравнивать писательский дар нобелевского лауреата по литературе и профессора ганноверского технического университета, но в области политического предвидения Теодор Лессинг оказался куда прозорливей, чем его вечный литературный противник Манн.

ВЫНУЖДЕННАЯ ЭМИГРАЦИЯ

Пожар в Рейхстаге 27 февраля 1933 года позволил Гитлеру сделать решительные шаги к диктатуре. Уже на следующий день был издан декрет, приостанавливающий действие важных статей конституции. Фактически были отменены свобода печати, право граждан на объединения, тайна переписки, неприкосновенность жилища и частной собственности. Одновременно была введена смертная казнь за государственную измену. Тут же начались аресты противников нацизма, прежде всего, коммунистов и социалистов. Друзья настоятельно советовали Томасу Манну не возвращаться в гитлеровскую Германию.
В ночь 10 мая 1933 года во многих немецких городах горели книги "вредных" с точки зрения нацистов авторов. Акция была подготовлена и проведена Студенческим союзом, активно поддерживающим гитлеровскую политику. И хотя Томас Манн не значился в списке "вредных" авторов по разделу "Художественная литература", все же в отдельных городах (Ганновере, Геттингене, Кельне и Гамбурге) студенты проявили инициативу и сожгли несколько томов нобелевского лауреата. В тот день сгорели и три книги его брата Генриха, и одна книга сына Клауса. Костер в Мюнхене был разведен на Королевской площади, всего в нескольких шагах от дома по улице Арси, 12, принадлежащего профессору Прингсхайму.
Больше в Германию Томас и Катя Манн не вернулись. Немало неприятных минут пришлось пережить Томасу из-за его дневников, оставшихся в Мюнхене. Они хранили столько сокровенных тайн личной жизни и душевного мира писателя, что, попав в руки врагов, могли стать страшным компроматом на Томаса Манна. Из тысяч дневниковых записей можно было выбрать такие, что репутация их автора была бы бесповоротно уничтожена. А в бесстыдстве и жестокости нацистской пропаганды Манн не сомневался. Поэтому первой его просьбой к сыну Голо, остававшемуся в Мюнхене, было переправить рукописи в Швейцарию.
Дальше начинается настоящая детективная история, описанная Игорем Эбаноидзе в предисловии к публикации дневников Манна в "Новом мире": "Когда дневники были уже упакованы, Ханс Хольцнер, шофер Маннов, уже некоторое время, как выяснилось впоследствии, работавший на нацистов осведомителем, предложил Голо свои услуги в доставке чемоданов к швейцарской границе. С согласия ничего не подозревающего Голо Манна Хольцнер вечером 10 апреля отвез дневники, полагая, что они содержат "нечто политическое", прямо в мюнхенскую штаб-квартиру нацистской партии".
Томас Манн ничего не подозревал о случившемся, так как Голо сообщил ему об успешной отправке рукописей. Только через пару недель писатель понял, что произошло. Вот тогда и настали мучительные дни, когда даже мысль о самоубийстве приходила в голову. В последний день апреля Манн записывает в дневнике: "Мои опасения относятся сейчас в первую очередь, и почти исключительно, к этим покушениям на тайны моей жизни. Они мучительны и глубоки. Ужасное, даже смертельное может случиться".
Томасу Манну в этот раз повезло, и ничего смертельного не случилось. Нацисты не нашли в дневниках политического криминала, и с помощью адвоката рукописи удалось забрать из архивов партии и переслать все же в Швейцарию. Эти дневники Манн впоследствии сжег.
Эмиграция приносила не только моральные страдания. Писателя, привыкшего жить если не в роскоши, то в полном достатке, угнетала перспектива скатиться в бедность. "Я чувствовал себя плохо, а осмотр дома, после которого у меня создалось отвратительное и угнетающее ощущение деклассированного существования, еще ухудшил состояние моих нервов, вплоть до слез", - записал он в дневнике 3 мая 1933 года. Но материальное положение семьи Маннов отнюдь не было катастрофическим.
Удачным оказался совет друзей оставить Нобелевскую премию, полученную в 1929 году, в заграничном банке и не привозить ее в Германию. Эти деньги оказались очень кстати в эмиграции, ибо нацисты арестовали все имущество Маннов, оставшееся в Мюнхене. Поэтому он мог чувствовать себя в относительной безопасности и высказываться свободно.

"БОЛЬШОЙ ДРУГ ЕВРЕЕВ"?

Антисемитские стереотипы, словно шоры, мешали писателю сразу увидеть истинную суть многих важных событий двадцатого века. И тогда его высказывания удивительно совпадали с тем, что говорили нацистские пропагандисты. Например, в своих дневниках с 1918 по 1921 годы он называет события в России "еврейско-большевистским кошмаром". Но еще поразительней оценка Томасом Манном первых действий нацистов после прихода их к власти. Уже 7 апреля 1933 года был принят закон "О восстановлении профессионального чиновничества". Это был первый законодательный акт нацистов, в котором появились расистские формулировки. Так в § 3 этого закона говорилось, что "государственные служащие неарийского происхождения должны быть отправлены на пенсию".
В дневниковой записи от 10 апреля 1933 года Манн комментирует принятый три дня назад закон: "Евреи... В том, чтобы прекратились высокомерные и ядовитые картавые наскоки Керра на Ницше, большой беды не вижу; равно как и в удалении евреев из сферы права - скрытное, беспокойное, натужное мышление. Отвратительная враждебность, подлость, отсутствие немецкого духа в высоком смысле этого слова присутствуют здесь наверняка. Но я начинаю предчувствовать, что этот процесс все-таки - палка о двух концах".
В конце этой записи Манн сетует, что немцы столь глупы, что выплескивают из корыта вместе с мыльной водой людей такого типа, как он. Если бы не это, он готов признать действия нацистов против евреев не лишенными оснований.
Окончательный разрыв с нацистами произошел в 1934 году. Томас Манн не мог выехать из Швейцарии ни в одну из стран мира, так как его немецкий паспорт был просрочен, а для его продления власти требовали приезда писателя в Германию. Там его ждал бы неминуемый арест, соответствующий приказ уже был отдан полиции. Дом Манна в Мюнхене был конфискован под предлогом неуплаты налогов. Тогда-то взгляды Томаса Манна стали более определенными, и он публично отказался от немецкого гражданства. Вместе с ним порвали с гитлеровской Германией еще 36 видных немецких интеллектуалов, среди них Альберт Эйнштейн. Любопытно, что еврею Эйнштейну власти не позволили выйти из гражданства "по собственному желанию". Его заявление от 4 апреля 1933 года было отклонено, и в апреле 34-го его лишили гражданства "в порядке наказания". Кроме того, за отказ принести новую обязательную присягу на верность фюреру и его правительству Манн и Эйнштейн были исключены из Прусской академии наук.
В развернувшейся в нацистской печати травле Томас Манн и был назван "бесспорно, большим другом евреев". Эту оценку охотно распространяли по миру и друзья писателя. Такое мнение о Манне еще более укрепилось после выхода в свет романа "Иосиф и его братья", первая часть которого появилась уже в 1933 году.
А когда писатель стал с 1940 года ежемесячно обращаться по радио из США к немецкому слушателю (передача называлась "Deutsche Horer!") и был избран членом множества комитетов помощи эмигрантам и беженцам (среди них "Комитет для еврейских и христианских беженцев"), мнение о филосемитизме нобелевского лауреата стало всеобщим.

"ВОЗВЫШЕННОЕ СЛИЯНИЕ НЕМЕЦКОГО ДУХА С ЕВРЕЙСКИМ"

Тема "Томас Манн и евреи" сложна и многогранна. Некоторые из этих граней отчетливо проступают в истории взаимоотношений писателя и его архивариуса еврейки Иды Герц. Они случайно встретились в трамвае в феврале 1924 года (видно, у Манна на роду написано именно в трамвае встречать женщин, которые посвятят ему в дальнейшем всю свою жизнь: жену Катю он тоже впервые увидел в трамвае, когда она выпрыгнула на ходу, спасаясь от контролера). Ида первая заговорила со знаменитым автором, в котором души не чаяла, и он предложил ей привести в порядок его огромную библиотеку. Фройлен Герц стала библиотекарем и архивариусом мастера.
Со встречи в трамвае началась многолетняя дружба, связывавшая Иду Герц и семью Маннов. Этой дружбе многим обязаны почитатели автора "Буденброков". Ида Герц собирала все, что относилось к жизни и творчеству ее кумира, и пополняла на протяжении десятилетий сначала в Германии, потом в Лондоне, куда она эмигрировала, ставший грандиозным архив Манна. После ее смерти архив обосновался в швейцарском Цюрихе и стал незаменимой поддержкой всех исследователей творчества писателя.
Из отрывочных пометок в дневнике Манна ("за столом, к сожалению, эта Герц") и по тем литературным образам в романе "Доктор Фаустус", для которых Ида послужила прототипом, можно судить об отношении писателя к своему преданному архивариусу. Это отношение было покровительственным и немного снисходительным с отчетливыми антисемитскими нотками, как отмечает исследователь творчества Манна Фридхельм Крёль.
Ида Герц боготворила Томаса Манна, несмотря на все обиды и унижения, которые ей приходилось от него терпеть. Когда она еще в Германии прочитала первую часть романа об Иосифе и его братьях, то написала письмо автору, уже находившемуся в изгнании: "Я бы хотела Вам в этой связи сказать, что, на мой взгляд, трогает нас, немецких евреев, в этой работе: это для нас возрождение возвышенного слияния немецкого духа с еврейским".
Трагично выглядит дата этого письма: 5 июля 1933 года. Зловещее колесо Холокоста уже покатилось по дорогам Германии, собираясь уничтожить еврейский дух и еврейские души во всей Европе. Но в строчках Иды Герц живет надежда на "возвышенное слияние".
Ида Герц скончалась в 1984 году в девяностолетнем возрасте. Она лучше других знала каждую пометку в дневниках Томаса Манна, читала обидные замечания о себе, в том числе и с антисемитским подтекстом. Но до конца своих дней она рассматривала свои отношения с мастером как дружбу.
Фридхельм Крёль объясняет это выработанной многими поколениями евреев в диаспоре способностью переносить унижения.
В 1981 году сын Томаса Манна Голо написал письмо известному литературному критику и страстному почитателю творчества "волшебника из Любека" Марселю Райх-Райники. Голо Манн отвечал на вопрос критика об отце: "...он был рожден в провинции и никогда полностью не избавился от некоторой провинциальности... Знатные люди в маленьком городе... Отсюда происходит и его антисемитизм, от которого он никогда полностью не отошел (и его брат тоже)".
Вряд ли кто-либо знал и чувствовал Томаса Манна лучше, чем его сын. Однако это только часть правды.
Всю жизнь противоречивое отношение писателя к евреям колебалось между двумя полюсами: от отчуждения ("я, рожденный немцем, не такой, как вы") до слияния ("я такой же изгой, как евреи"). Отбросить одну краску в этой картине так же невозможно, как оторвать в магните северный полюс от южного или оставить земной шар только с одним полярным кругом.

Евгений БЕРКОВИЧ.
(Специально для "Тиквы"-"Ор Самеах".)

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.