На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

Владимир (Зеэв) ЖАБОТИНСКИЙ ОБМЕН КОМПЛИМЕНТАМИ


Это был именно разговор, беседа, causerie: я в ней не участвовал, а сидел сбоку и слушал и потому не отвечаю ни за доводы, ни за выводы. Тему беседовавшим лицам дала нашумевшая статья А. Столыпина о "низшей расе". Собеседников двое: один — русский, другой — еврей; оба мирно сидят за чаем и ласково беседуют о том, чья раса ниже.
— По-моему, — сказал еврей, — вообще нет высших и низших рас. У каждой есть свои особенности, своя физиономия, свой комплекс способностей, но я уверен, что если бы можно было найти абсолютную мерку и точно расценить прирожденные качества каждой расы, то, в общем, оказалось бы, что все они приблизительно равноценны.
— Как так? Чукчи и эллины равноценны?
— Я думаю. Поселите чукчей в условиях древней Эллады — и они, вероятно, дали бы миру свои ценности. Не те самые, какие дали миру греки, потому что у каждого народа свое, но все же ценности и, быть может, равноценные с эллинскими. Доказать это, конечно, не в нашей власти: я вам только высказываю свое убеждение, но зато уж это — глубокое убеждение. Я не верю в то, будто есть высшие и низшие расы. Все одинаково по-своему хороши.
— Странно слышать это именно из уст еврея. Вы, которые исторически смотрели на себя как на племя избранное...
— Да, да, знаю этот довод. Я вам и больше скажу: после разрушения Второго Храма Титом еврейские мудрецы больше всего убивались именно о том, что Б-г предал их в руки "умма шефела". "Умма шефела" значит буквально "низшее племя". Понимаете, в их глазах римляне, блестящие римляне эпохи принципата, уже впитавшие в себя кроме собственной культуры изысканную ценность эллинизма, были все-таки низшей расой. Но это доказывает только одно: что те мудрецы были ослеплены. И точно так же все новые теории о низших расах — продукт ослепления.
— Нет, я с этим не согласен. Конечно, А. Столыпин пересолил; это объясняется его личным горем, которое именно ослепляет: надо это понять и простить. Но все же и в другую сторону пересаливать нет надобности. Что все расы равноценны, это парадокс. Я мог бы сослаться на негров, которые живут в Америке рядом с бeлыми и все-таки не равны белым. На турок, которые устроили Стамбул на том самом месте, где арийцы создали Византию, и т. д. Но я считаю ваше общее положение, будто все расы равноценны, настолько парадоксальным, что даже не стану его опровергать. Вы не найдете пяти человек даже среди ваших единоверцев — вернее, особенно среди ваших единоверцев, — которые согласились бы с этим мнением. Оставим поэтому общий вопрос в стороне. Речь у нас шла о еврейской расе. Повторяю: Столыпин пересолил. Я не скажу, чтобы и с Чемберленом был вполне согласен, хотя это очень образованный и очень вдумчивый мыслитель. Я также не во всем согласен с вашим собственным Вейнингером, хотя и он приводит много поражающих, глубоких аргументов в подтверждение того, что еврейская раса, так сказать, неполноценна. Затем я читал кое-что и с вашей стороны — Герцля, который вообще отрицает расу. И нового писателя Цольшана, который считает еврейскую расу превосходной. Главное же, чем я интересуюсь, — это жизнь, и вот вам общее впечатление, которое у меня осталось по этому вопросу из книг и из наблюдения жизни. Вы, несомненно, раса с какими-то крупными органическими духовными недочетами. (Вы понимаете, я не говорю об исключениях — есть очень почтенные евреи, я сам знаю идеальных людей из вашей среды. Впрочем, и эти исключения можно объяснить случайным смешением крови: но тут не о них идет речь. Вы понимаете.)
— Понимаю, понимаю, не стесняйтесь, мы привыкли.
— И вот мое общее впечатление: вы — раса, безусловно, неполноценная. Полноценной я называю расу творческую и гармонично-разностороннюю. Вы — ни то, ни другое. У вас нет и никогда не было собственного творчества. Доказано, что ваше единоб-жие и ваша суббота заимствованы: вы по отношению к этим идеям сыграли только роль популяризаторов. Если позволите — даже коммивояжеров; к этой роли еврейская раса действительно весьма приспособлена. Зато еврейская душа неспособна ко многим восприятиям, ваша гамма ощущений крайне мала и не имеет хроматических оттенков: этим объясняется то, что у вас в лучшие времена вашей независимости не было никогда пластических искусств. Для постройки храма Соломону пришлось вызвать зодчего из-за границы. В вашей Библии — даже в "Песни песней" — нет, говорят, ни одного слова, означающего цвет, окраску. Только про Давида сказано, что он был рыжий, да Суламифь себя называет смуглой; но краски природы, неба, моря, листвы — все это игнорируется, точно не существует, не нужно, не интересно для сухого, расчетливого, монотонного еврейского духа. Сравните с этим Гомера, его rhododactylos Eos — зарю с розовыми пальчиками!..
— Позвольте, при чем тут раса? Из той же расы произошли потом Дизраэли, Левитан... Да чуть ли не вся "русская" скульптура, простите, тоже произошла из этой расы — Антокольский, Гинцбург, Аронсон... Просто в древности не могло развиваться у евреев художество, потому что религия запрещала изображать то, что "на небе вверху и что на земле внизу"...
— Нет-с, это не довод. Религиозные верования не объясняют национального характера, они сами должны иметь свое объяснение в особенностях национального характера. Народ с художественными задатками никогда не принял бы антихудожественной религии. Но вы меня не прерывайте. Я иду дальше: и библейская этика ваша, которой вы так гордитесь, какая-то сухая, расчетливая — не рыцарская, чтобы не сказать просто неблагородная. Каждый параграф имеет ясную практическую санкцию, обязательство Г-спода Б-га уплатить наличными: дать землю, текущую млеком и медом, продлить дни твои на Земле... Библия не знает высших стимулов морали — ни идеи совершенства, ни приближения к Б-жеству, ни загробной жизни. Вдумайтесь только в этот факт: народ, в священных книгах которого нет ни слова о том, что будет с человеком после смерти! Сравните это с арийцами, у которых вся религия-то началась с культа "отцов"! Ведь это разительное доказательство полного отсутствия интереса ко всему, что не имеет непосредственной практической цели. За пределами практических надобностей общежития у вас не только воля, но даже мысль не работала. Просто не интересовались. Неужели все это не дает права отрицать многогранность еврейской души? Неужели она равноценна с душой арийца, всестороннего, рыцарственного, мечтательного, гармонического? Поймите, я не хочу обидеть...
— Понимаю, понимаю. Пожалуйста.
— Да я кончил. Хотел только прибавить, что и в жизни не могу не видеть подтверждений этого взгляда. Распространяться на эту тему не хочу, но все-таки согласитесь, что если все, всюду, всегда ненавидят и презирают одну и ту же расу, то ведь нельзя это так просто объяснить одним тем, что все люди, мол, мерзавцы. Меняются предлоги вражды, меняется содержание обвинений, предъявляемых евреям, но вражда и презрение вечны. Неужели вам самим в голову никогда не приходит, что, верно, есть в вас что-то такое неприемлемое, нестерпимое, раз всегда и повсюду вы наталкиваетесь на одно и то же отношение? Возьмите только список выдающихся людей, которые терпеть не могли евреев: кого вы там только не найдете! Цицерон, Ювенал и Тацит, Джордано Бруно и Лютер; Шекспир, Вагнер, Дюринг, Гартман, в сущности, и Ренан; Пушкин, Гоголь. Шевченко, Достоевский, Тургенев... Это даже не десятая доля полного списка. Наконец, вот что я вам скажу. Вы, евреи, вообще мало встречаетесь с русскими. Даже с юдофильствующими. А я среди них живу и знаю, как они к вам относятся, когда вас нет поблизости. Вы, господа, сами не знаете, сколько у вас врагов даже среди ваших друзей. Может быть, это не "вражда" в настоящем смысле, даже не презрение: это именно какое-то непреоборимое ощущение низшего существа, низшей расы. Это ощущение есть у всех, и если какой-нибудь Милюков или даже Плеханов станет меня уверять, будто оно ему не знакомо, я ему не поверю. А когда одно и то же чувство разделяют все, тогда это чувство — правда.
— Вы кончили?
— Кончил. Жду ваших возражений.
— Я не буду возражать.
— Вот как?
— Не буду. Разве укажу вам на две — три мелочи, которые мне больше запомнились. Например, о загробной жизни. В Библии о ней действительно не говорится; тем не менее, совершенно ясно, что верования о загробной жизни у древних евреев были. Саул в Эн-Доре вызывает тень пророка Самуила. Самуил "подымается" и спрашивает: "Зачем ты меня потревожил?" Для всякого, кто привык разбираться в истории культуры, ясно, что такая легенда, такие выражения, вообще сама идея вызывания мертвецов может зародиться только там, где есть вера, что мертвец и за гробом продолжает жить. А другие выражения Библии, вроде того, что "Авраам присоединился к народу своему", иными словами — умер? Или та тщательность, с которой Авраам выбирает место, где похоронить Сарру? Всякий социолог скажет вам, что это явные черты народа, веровавшего в загробную жизнь. Прямого изложения этих верований в Библии не сохранилось, но не забудьте, что почти вся древнейшая литература евреев погибла, и Библия — только осколки ее. В книге Эсфири ни разу не упоминается имя Б-жие. Если бы уцелела только она, вы бы стали уверять, что евреи не знали идеи Б-га... Или вот тоже о красках и вообще о художестве. Во-первых, кроме русого Давида и смуглой Суламифи в Библии есть еще и "зеленеющие" деревья, и "красная" чечевичная похлебка, и "синяя" пряжа. Во-вторых, картины природы в "Песне песней" именно по богатству зрительных впечатлений куда полнее Гомера и его розовоперстой зари. В-третьих, почему вы напираете на отсутствие пластических искусств, а забываете о высоком развитии музыки у древних евреев? Книги Паралипоменон полны музыки даже чересчур — на каждом шагу музыка и пение. Это еще спорно, какое искусство глубже, какое искусство более артистично — пластическое или тоническое. А что касается иностранных зодчих, то ведь и вам в России долгое время все лучшие храмы строили заморские архитекторы, однако, вы себе не отказываете в художественной душе... Но это все мелочи. По существу я с вами спорить не буду.
— Значит, согласны?
— Нет, это просто значит, что о вкусах не спорят. Из ваших слов ясно только одно: что мы вам не нравимся. Это дело эстетики. Объективного критерия тут быть не может. Вы считаете, что ждать награды в загробной жизни есть этика высшего качества, чем ждать награды в жизни земной, а я считаю, что наоборот. Вы считаете, будто учение о приближении к Б-жеству выше учения о том, что надо время от времени прощать долговые обязательства и во время жатвы оставлять край поля неубранным — для бедняков; а я полагаю, что в этих простых правилах куда больше правды, и не земной, а б-жественной правды, правды, приближающей к Б-жеству.
Вы считаете, что заимствовать элементы культуры у Вавилона — значит быть коммивояжерами, а я считаю, что всякое творчество в мире опирается на заимствованные элементы и что народ, который сумел на самой заре своей жизни собрать эти осколки золота и создать из них такой вечный храм, — что этот народ есть народ творчества par exellence среди всех народов Земли. Словом, дело вкуса. Я ведь не отрицатель рас, я не спорю против того, что есть арийское начало и есть еврейское и что они различны по содержанию. Я только считаю нелепостью всякую попытку расценить оба эти начала, установить, какое из них "высшее" и какое "низшее". Думаю, что перед лицом объективности оба равноценны и равно необходимы человечеству. А всякая оценка может исходить только из предвзятой нелюбви.
— Хотите, я вам покажу опыт?
— Какой?
— Я попробую проанализировать несколько моментов из русской истории. Буду при этом действовать так же, как вы: возьму в руки такую мерку, какая мне нравится, и буду ее прилагать к событиям, изложенным у Иловайского. Посмотрим, что получится. Хотите?
— Пожалуйста. Комплименты за комплименты.
— Именно. Начнем с мерки. По-вашему, мерка высшей расы — это творчество и многогранность. Я мог бы поспорить и на эту тему. Доказало ли русское племя в чем-нибудь свою творческую многогранность — дало ли оно миру хоть одно великое новое слово в области науки, религии, философии, законодательства, техники, художества?.. Но оставим это. Дело в том, что я выдвигаю другой критерий высшей расы: самосознание. В существе высшей породы, будь это ученый среди дикарей или аристократ среди плебеев, всегда живет неискоренимое, неподвластное его собственной воле сознание своей ценности. Внешне оно выражается в том, что мы называем разными именами, чаще всего — гордостью. Это есть та черта, благодаря которой король Лир и в рубище остается королем: он сознает себя королем, он не может отделаться от этого сознания. Это ощущение своей аристократичности есть первый и главный признак аристократичности. Конечно, иногда parvenu выдает себя за аристократа: с другой стороны, и у бушменов есть поверье, что остальные люди хуже их. Но достаточно выскочке встретиться лицом к лицу с настоящим барином, и трещина в его сознании сразу вскроется: он смутится, он собьется с тона — и он ощутит свою малозначимость. То же самое происходит с бушменом при столкновениях с белым человеком: в конце концов, белый ему все-таки импонирует. У обоих есть сознание своего превосходства. Но у белого оно уцелеет, а у бушмена расшатается и атрофируется, и белый получит над ним не только кулачную, но и моральную власть. Поэтому признаком высшей расы можно считать только такое сознание превосходства, которое оказалось способным выдержать в течение долгого времени сильные конфликты и не пошатнулось.
— А, я понимаю вашу мысль. Так как, мол, евреи три тысячи лет верят в свое превосходство, то они...
— Нет. Речь у нас не о евреях, а о русских. Я только разъяснял, что понимаю под словом "самосознание" и почему считаю наличие такого самосознания главным признаком высшей расы (если, конечно, допустить, что есть высшая и низшая расы). Высшая раса должна обладать, прежде всего, самосознанием: ей присуща необоримая гордость, выражающаяся, конечно, не в спеси, но в стойкой выдержке. В уважении к ценностям своего духа. Самая мысль о том, чтобы подчинить себя и свою душу чужому началу, должна быть органически неприемлема для такой расы. Теперь возьмем Иловайского и начнем мерить этой меркой вашу русскую историю.
— Посмотрим.
— На заре этой истории мы встречаемся с призванием варягов. Факт замечательный. Вы скажете мне, что это басня, а не факт. Я знаю. Конечно, на самом-то деле все произошло не так: вероятно, варяжские викинги просто-напросто захватили когда-то власть силой, и потом смутное воспоминание об этом событии превратилось в легенду. Но ведь легенда есть плод народного творчества, и в ней сказывается народная душа. Поэтому, если за "призвание варягов" русский народ не ответственен, то за легенду о призвании варягов он отвечает. Та идея, которая лежит в основе этой легенды, была, очевидно, вполне приемлема, совершенно естественна для русского народного самосознания, иначе легенда не сохранила бы этой идеи. А в чем эта идея? Что собрались вожди русской земли и решили поставить над собой вождя из-за границы. Не кто-нибудь, не простое мужичье, а воеводы собрались, и не нашлось у них достаточно самолюбия, чтобы додуматься до другого выхода из положения. Очевидно, народу, который создал эту легенду, который так объяснял себе факт воцарения чужеземцев, это казалось естественным; очевидно, его не шокировала мысль о том, что предки его сами управлять не могли и что единственным средством завести порядок было выписать начальника из-за границы. Чтобы понять всю соль этой басни, сравните ее с еврейской легендой о том, что произошло на заре еврейской истории. На заре еврейской истории Израиль уходит из-под власти чужеземного царя и пускается через пустыню — завоевывает себе обетованную отчизну. Вам не кажется, что в этих двух легендах — две народные психологии?
— Нет, не кажется. Впрочем, я ведь не спорю, я слушаю.
— Перелистываем Иловайского дальше. Останавливаю ваше внимание на странице, где рассказывается, как весь народ при Владимире принимал новую веру. Стоят по горло в воде и принимают новую веру. В это же самое время они кричат Перуну, которого по княжьему приказу сбросили в воду: "Выдыбай, боже!" То есть Перун для них еще бог, который может выплыть. Я понимаю, народ меняет веру, когда старая расшатана. Но когда старая вера еще белехонька, когда она из глубины души народной кричит "Выдыбай, боже!", в это самое время лезть всем скопом в воду и принимать новую веру — это ясно говорит об одном: не было самосознания, не было гордого уважения к своему внутреннему достоинству, не было ощущения, что мне нельзя ничего навязать такого, чему нет корней в моей совести. Если есть расы высшие и низшие, то так не действует высшая.
— Одно замечание: у Иловайского приведена поговорка, объясняющая, почему пришлось лезть в воду. "Добрыня крестил мечом, а Путята огнем".
— Не сомневаюсь. Позвольте вам только напомнить для сравнения, что нас, евреев, крестили и огнем, и мечом; это у нас не поговорка, и вся наша история за 2000 лет этим полна — и, однако, ни Путята, ни Добрыня ничего с нами не поделали. Очевидно, мы такой народ, с которым нельзя разговаривать с палкой в руках... Но я отвлекаюсь, вернемся к Иловайскому. Перед нами татарское иго. Это одно из самых странных политических явлений на свете. Оно почти беспримерно. Когда римляне завоевывали страну, они ставили там гарнизон, выводили туда римские или латинские колонии: это была оккупация — в той или иной форме. Тут же было совершенно другое. После страшного разгрома татары отхлынули к себе в орду; они, собственно, оккупировали Русь, и не фактическим постоем, а одним только угрожающим видом своим, издали, держали ее в повиновении. Вам не кажется, что для этого нужен был ей какой-то особенный... талант повиновения? Конечно, разгром был ужасный, память об этом уроке изгладиться не могла: но все-таки есть характеры строптивые, жестоковыйные, которые быстро забывают самый кровавый урок и дерутся, пока не обрубят им рук. И есть другие характеры, помягче.
Сравните — опять-таки ради параллели — отношение евреев к чужеземному владычеству над Палестиной. Пока хоть горсть иудеев оставалась на Святой Земле, страна не покорилась. Не с ордою кочевников, а с великим Римом воевали Бар-Гиора и Бар-Кохба! Татары оставили удельной Руси полную автономию, и она смирялась и платила дань. Римлянам пришлось провести плуг по Иерусалиму, сровнять с землей цветущие города Галилеи, истребить и разогнать еврейское население чуть ли не до последнего человека, и только тогда Иудея подчинилась. Кровавая баня Тита была тоже страшным "уроком", но через 70 лет Бар-Кохба уже успел его забыть. Очевидно, не все расы обладают счастливой способностью так свято помнить "уроки", чтобы достаточно было хорошенько "проучить" один раз — и повиновение гарантировано на 200 лет. Есть расы неукротимые и есть поддающиеся укрощению. Какие "выше"?
— Дело вкуса, как вы сами сказали. Но я вас слушаю, продолжайте.
— Нет, признаться, мне уж надоело. Мы ведь не так интересуемся вашей историей, как вы, антисемиты, нашей. Разве еще укажу на одну маленькую деталь, относящуюся к той же странице Иловайского — о татарском иге. Там рассказывается, что ваши князья ездили в орду на поклон и становились на колени перед ханом. Я этого не осуждаю, это было очень благоразумно и патриотично. Но вот вам параллель — из романа "Камо грядеши", сочинение Сенкевича. К Нерону приходят разные лица и становятся на колени, только два раввина не преклоняют колен, и Нерон с этим мирится, ибо, очевидно, понимает, что тут ничего не поделаешь: евреи не станут на колени. Да, словом, есть расы и расы. И какая из них "выше" — трудно разобрать...
— Знаете, что я вам на все это скажу? Вы еще больший русофоб, чем я антисемит.
— Это я самым решительным образом отрицаю. Для меня все народы равноценны и равно хороши. Конечно, свой народ я люблю больше всех других народов, но не считаю его "выше". Но если начать меряться, то все зависит от мерки, и я тогда буду настаивать, между прочим, и на своей мерке: выше тот, который непреклоннее, тот, кого можно истребить, но нельзя "проучить", тот, который никогда, даже в угнетении, не отдает своей внутренней независимости. Наша история начинается со слов "народ жестоковыйный" — и теперь, через столько веков, мы еще боремся. Мы еще бунтуем, мы еще не сдались. Мы — раса неукротимая во веки веков: я не знаю высшей аристократичности, чем эта.
— Гм... — сказал русский. — Да, вы правы, это дело вкуса. Я... остаюсь при моем вкусе.

1911 год.

По публикациям в газетах "Еврейский обозреватель", "Ами".

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.