На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ОККУПАЦИЯ


"Кто вы, Праведники мира?" - очерк под таким названием был опубликован в газете "Тиква"-"Ор Самеах" № 548. В нем описаны реальные события периода немецко-румынской оккупации 1941-1944 годов в районе лагеря смерти Богдановка и участие в них местного населения. После публикации были получены благодарственные отзывы от разных людей, в том числе из Израиля. Они просят продолжить рассказ, поскольку объявились люди - участники тех событий. В то время они были детьми, и знают о тех трагических событиях по рассказам родителей. Некоторые до сих пор переписываются со своими спасителями или их детьми.
Выполняя их искренние просьбы, продолжу рассказ о событиях оккупации с упоминанием реальных имен их участников. Рассказ ведется от первого лица Василия Емельяновича Волошин, чьи воспоминания и дневниковые записи легли в основу этой статьи.
Я бывший узник Доманевского концлагеря, частью которого был лагерь "Богдановка", и неоднократно бывал в этих местах, переживал те же или похожие события, и воспоминания Василия Емельяновича мне близки и понятны. Но есть принципиальная разница: он был на воле, я был в неволе. Мы помогали друг другу. Такие, как он, помогали нам остаться жить, мы помогали им остаться людьми в самом высоком значении этого слова. Сегодня, после всего пережитого, мы это понимаем.

Оккупационный режим вползал в нашу патриархальную сельскую жизнь жесткими событиями. По дороге мимо села часто гнали колонны евреев в сторону Богдановки. Мы, сельчане, старались им помочь - передать какую-нибудь еду или просто воду, но это становилось все труднее и труднее. Охрана стреляла на поражение без предупреждения. Моим односельчанам под надзором румынских солдат или полицаев приходилось хоронить растерзанных и расстрелянных на дороге людей. Эта тяжелая обязанность угнетала и взрослых, и подростков, которым тоже приходилось в этом участвовать. Наши старики подбадривали нас, объясняя, что мы делаем богоугодное дело. Не по-человечески оставлять мертвого человека на поругание стервятникам.
Из села часто забирали людей, в основном мужчин, и подростков, для работы в лагере. Те, кому приходилось работать в лагере, говорили об ужасах увиденного - умирающих голодной смертью людях, избиениях, повешениях, расстрелах групп мужчин, женщин, подростков. Маленьких детей живыми бросали в костры, горевшие на дне оврага, куда сбрасывали трупы и умирающих раненых людей. В дни массовых расстрелов по дну оврага в Южный Буг тек ручеек человеческой крови. Такое сатанинское видение осталось в памяти на всю жизнь.
Костры из человеческих тел обслуживали мужчины из заключенных - их называли мортусами. Находясь на дне оврага, они баграми подтягивали тела расстрелянных или только раненых и бросали в огонь. Это была возможность выжить, но очень сомнительная. Скорее всего, этот кошмар кончался безумием - и затем расстрелом. Над Богдановкой и всей округой, особенно когда ветер дул в нашу сторону, висел удушливый и едкий запах горелого человеческого мяса.
Кому удавалось - увиливали от работы в лагере, откупались, симулировали болезнь, искали и находили разные отговорки. Даже один день работы в лагере отдавался тяжелой психической травмой.
Через село часто проходили команды румынских солдат или жандармов, иногда оставались на ночлег и успевали набезобразничать: награбить живности - кур, гусей, - иногда вещи из хат. Обыски проводили под предлогом поиска оружия. В хатах его не находили - еще со времен гражданской войны научились прятать. Но оружия в селе было много. Его можно было найти в поле, лесопосадках, заброшенных окопах - в самых неожиданных местах. Кто находил - припрятывал, помня уроки недавней истории.
Еще румыны были охочи до наших женщин, и если удавалось изнасиловать без особого шума, - они не пропускали случая.
В ответ на безобразия румынских солдат мы им вредили, чем могли, используя любую возможность. Отвязывали лошадей от коновязи, и те разбредались по селу и окрестностям - вовремя уехать становилось проблемой; скручивали колесные гайки с осей повозок - во время движения в самый неподходящий момент колеса слетали, надрезали упряжь, и она рвалась на ходу; делали другие мелкие пакости по нашим силам и возможностям. Солдаты, не понимая, кто им пакостит, начинали ругаться между собой, доходило до драк. Мы наблюдали и злорадствовали. В массе своей румынские солдаты были безграмотными забитыми людьми. В общении офицеров с солдатами процветал мордобой и телесные наказания. Мы этому дивились и по-человечески жалели солдат.
В один из осенних дней в село пришла большая машина, привезла священника, несколько румынских офицеров, переводчика в штатском. Накануне в село прибыла румынская команда. На удивление вели они себя мирно. Их распределили на постой в каждую хату. Жители затаились, ожидая, что будет.
После приезда священника с офицерами объявили сельский сход возле клуба. Каждый солдат-постоялец привел своих хозяев. Сельчане сидели на траве, а рядом солдаты, сложив оружие в козлы, стояли на коленях и молились. Священник ходил между рядами, размахивал кадилом, кропил благословлял их на ратный подвиг в борьбе с большевиками. Односельчане, знавшие молдавский язык, переводили нам, что происходит. Нам, подросткам, процедура была в диковинку, мы посмеивались - и едва не поплатились.
После молебна солдаты построились и ушли. В селе началось установление оккупационной гражданской власти. Переводчик объявил о том, что нужно выбрать старосту и двух полицаев. Старостой избрали Алексея Талку - пожилого уважаемого в селе человека, молдаванина, знающего румынский язык. Ему простили, что три его сына воевали в Красной Армии, - еще двое жили с отцом в селе. Полицаями избрали Николая Росовского и Тимофея Скибинского - спокойных работящих ребят, по болезни комиссованных военкоматом. Почему румынские власти согласились с кандидатами, предложенными сельчанами, до сих пор остается загадкой.
Колхоз реорганизовали и назвали общиной. Каждое подворье получило "урок" по общественным и сельхозработам. Нам представили румынского жандарма, который должен был воплощать оккупационную власть. Всех строго предупредили: за помощь и укрывательство евреев виновные будут строго наказываться, вплоть до расстрела. Объявили о наборе стражников для охраны евреев в "рабочем" лагере Богдановка: принятым выдадут униформу и оружие, предоставят привилегии по трудовой повинности. Что такое Богдановка, знали все, и желающих не нашлось.
Оккупационный режим утвердился, начались будни.
По-другому сложилось в селе Богдановские Хутора: добровольцев и стражников оказалось много. Они получили форму, карабины старого образца. Их стали называть "фолькс дойче", поскольку в том селе жили немцы-колонисты. Их обязали охранять заключенных евреев лагеря Богдановка, патрулировать округу и вылавливать бежавших евреев, окруженцев и военнопленных - "подозрительных" лиц. Чем они с особым пристрастием и занимались, творили самосуд и расправу с особой жестокостью.
В село вернулся из плена сын старосты Аркадий - в немецкой форме и с оружием. По селу поползли разговоры, что он служит в немецкой армии. Аркадий слухов не опровергал - жандарм его не трогал. Как выяснилось после освобождения, Аркадий с группой моряков (он служил во флоте) попал в плен в Херсоне. Его товарищи своим неповиновением начали причинять немцам беспокойство, и их стали расстреливать. Увозили в песчаный карьер группами, связанными по восемь человек. Во время перевозки он по-немецки попросил у конвоира закурить. Немец удивился, стал выяснять, кто он, откуда знает немецкий. Аркадий рассказал, что он немец из Богдановских Хуторов на Буге, был призван на войну, сдался в плен. Конвоир его развязал, дал закурить и сказал, что немцев они не расстреливают, - его испытают при расстреле.
Но после перекура Аркадий вырвал у конвоира автомат, оглушил охрану в кузове, развязал товарищей, и они расправились с остальным конвоем, сидевшим в кабине. Переоделись в немецкую форму и разбрелись кто куда.
Староста, понимая, что сына нужно легализовать, пока им не заинтересовалась сигуранца (румынская контрразведка) устроил - якобы по случаю возвращения сына - большую пьянку, пригласил местного жандарма, несколько румынских пограничников, несших охрану на берегу Южного Буга и приведших Аркадия домой. Пили за солдата великой Германии. Это притупило бдительность румын. Выиграв время, староста уехал в Первомайск (Голту) и в префектуре за бидон меда, десяток кур, несколько килограмм сала справил сыну документы, по которым тот мог свободно жить в селе. Напомню: до войны сельские жители паспортов не имели.
Аркадий стал помогать отцу по хозяйству, объединил нас, подростков. До ухода в армию он был преподавателем физкультуры в школе. Мы уважали и слушались его. По его заданию те из нас, кому он доверял, собирали оружие, боеприпасы, брошенные при отступлении или в боях. Все собранное переправлялось в село Крымка, что находилось около Каменного моста через Буг, оттуда - в Ольшанский лес, где были партизаны; часть оружия переправляли в село Пужайково, и далее - в Савранский лес.
Вместе со мной в сборе оружия участвовали Иван и Николай Добровольские, братья Боровские, Ваня Избаш.
В селе стали появляться бежавшие из Богдановки или других лагерей - может быть, во время перегона - евреи. Они, пугливо озираясь, прячась, бродили по селу и просили хоть какую-нибудь еду. Им не отказывали, но в дома не пускали - боялись тифа, других болезней, косивших всех подряд. Староста, наши полицаи, даже жандармы старались не замечать их. Никто не хотел брать грех на душу. Жандарм периодически устраивал публичный разнос старосте и сельским полицаям, грозил нагайкой, даже виселицей за помощь беглым евреям, но дальше угроз дело не шло. Беглых становилось больше. Во избежание неприятностей беглецов, просивших о помощи, заводили на подворье, прятали в сараях, коровниках, подполах для хранения овощей и т. п. - наступила непогода, холода и дожди. Прогнать от порога голодного, несчастного, часто больного считали грехом, в памяти сохранился горестный голодный 1933 год.
Пришел из плена отец, истощенный, дистрофичный, с покалеченной рукой. Под Геническом их кавалерийскую часть бросили на немецкие танки, почти все погибли - и люди, и лошади, оставшихся пленили и заставили под обстрелом перевозить ящики со снарядами через Днепр. Немец-конвойный ударил отца прикладом и покалечил ему руку. Не расстреляли, отпустили домой и выдали пропуск. Этот пропуск в дальнейшем спас жизнь одному пленному, скрывавшемуся в селе, - пропуск наши переделали на другую фамилию, и обреченный человек ушел в неизвестность, как ему казалось, на свободу.
Такие поступки в селе были частыми: не имевшие личных документов люди отдавали разные справки, выданные оккупационными властями, чтобы чужой скрывающийся человек ушел. Чужой человек в селе мог принести несчастье большее, чем отсутствие личной справки, тем более что у большинства их все равно не было.
Отец после плена болел, и нам с мамой пришлось идти в Доманевку, брать его на учет в примарии и советоваться с врачом. По дороге выше села Лекарского лежал сбитый советский самолет. Самолет припорошило снегом, но красные звезды были видны. Мы поравнялись с самолетом, из него вышел паренек-еврей, оборванный, худой, попросил помочь. Мама накормила его из наших дорожных запасов и послала от своего имени к Друзю в село. Парня спрятали, подкормили немного и направили дальше.
Наступил конец ноября - начало декабря. Холодный моросящий дождь сменялся снегом. Опять начали гнать колонны евреев в Богдановский лагерь смерти. В один из снежных дней мимо села двигалась колонна изможденных людей с белыми шестиконечными звездами на спине и груди. Их сопровождали верховые солдаты-румыны. Стреляли в отстающих и никого из местных не подпускали к колонне.
(Попутно скажу о взаимоотношениях местного населения, неевреев, с евреями из гонимых на смерть и мучения колонн - как один из участников такого шествия в никуда. Были люди, старавшиеся помочь, накормить, утолить жажду бескорыстно, по совести, но были и мародеры, которые, показывая еду, забирали у несчастного какую-нибудь вещь, ничего не давая взамен, заявляя при этом: "Вам это уже не понадобится". Конвойные солдаты не жаловали мародеров, добыча ускользала в другие руки. - Л. Д.)
Остановились у старого запущенного сада, поджидая конца колонны. К ним подошел подросток из Богдановского хутора с карабином на плече. Долго беседовали. Отдав лошадей подростку, отобрали трех мужчин и повели в сад, где были полуразрушенные хозяйственные постройки. Стали их избивать и раздевать до нижнего белья. Забрав верхнюю одежду, застрелили всех троих, поскакали догонять колонну. Увидев нас, пригрозили. "Фолькс дойче" связал все вещи в узел, погрузил на лошадь, которая была привязана в саду, и уехал к себе в село.
Мы подошли посмотреть: три человека лежали в луже крови. Снег сыпал на них и таял на лицах еще теплых трупов. На другой день наши мужики похоронили их. Дед говорил, что за ночь лисы наделали шкоды.
(Я был узником другого отделения Доманевского концлагеря, располагавшегося в селе Александродар. В марте 1942 г. нас послали хоронить трупы евреев, оставшиеся на шляху после прогона этапов в декабре, январе и феврале, - они всю зиму пролежали под снегом. Наступала весна, румыны боялись эпидемий и требовали срочно принять меры. ППогнали всех, кто мог держать в руках лопату. Наша бригада подошла к трупу полураздетой женщины, рядом валялся деревянный стетоскоп. Мы вырубили тело изо льда и потащили к какой-то яме у дороги. Мы поняли, что перед нами труп врача. Мама подобрала стетоскоп и долго его хранила.
Сегодня "с позволения сказать историки" спорят о количестве погибших во время Холокоста евреев - по наивности или по злому умыслу не понимают, что в те страшные годы евреев не считали, просто убивали при любом случае без счета и учета. Все шляхи и проселочные дороги Украины, особенно "Транснистрии", были усеяны трупами евреев, как сегодня они усеяны безымянными могилами. - Л. Д.)
Прошло несколько дней после прогона этапа, приморозило, мать поручила мне убрать за скотиной с ночи. Я был во дворе - вдруг на улице раздались выстрелы. Я подскочил к воротам. С горы бежала женщина, за ней трое детей: два мальчика и совсем еще маленькая девочка. На одежде детей и женщины были нашиты белые шестиконечные звезды.
Одежда представляла собой невообразимые лохмотья и рвань. За ними ехала повозка, в которой сидело четыре солдата-румына с ружьями и примкнутыми штыками. Они, развлекаясь, стреляли по селу, бежавшей женщине и детям. Спьяна не могли попасть - это спасло несчастных.
Я закричал: "Быстрей в коровник и в ясли, укройтесь снопами!". А сам вилами сгребал навоз на кучу.
Телега остановилась у ворот. Спрыгнул солдат с карабином наперевес, закричал: "Унды юда, унды жидан?" ("Где еврей, где жид?" - рум.). Я испугался, но все же как мог спокойно отвечал по-молдавски (мы все немного его знали): "Дуты ла колхоз, репиды!" - "Езжай в колхоз, быстрей!".
Солдаты поехали к старосте. На меня напал нервный смех. Представил, что могло произойти, и одновременно перед глазами стоял румын в куцей рыжей шинельке, в огромных ботинках, на которые были напялены постолы из одеяла, тонкие, кривые в обмотках ноги, как спички, и большая конусная потертая кроличья шапка - карикатура, а не солдат. И эта карикатура не моргнув глазом могла расстрелять и меня, и женщину с тремя детьми, всю нашу семью: маму, моих младших братьев и сестер, и отца, вернувшегося инвалидом с фронта. За что?! По какому праву?!
(Румынские солдаты очень страдали от холода и все, что могли забрать у узников, крестьян, забирали и напяливали на себя при молчаливом согласии офицеров. Хуже всего было евреям: полураздетые, голодные, испытывали холод на работе в поле, ночью в бараках (полуразрушенных бывших колхозных свинарниках). Спали на полу на истлевшей соломе вперемежку с нечистотами, оставшимися после животных еще с довоенного периода и после людей, проходивших ранее этапами, которых ночью не выпускали по нужде. Люди пытались согреться, прижимаясь друг к другу. Отсюда повальный сыпной тиф, чесотка, рожистые воспаления, обморожения и другие болезни, которые трудно перечислить. Как могли выжить те немногие, дождавшиеся освобождения, до сих пор непонятно.
Я лично ничем заразным не болел, только имею обморожение рук и ног, - не знаю, почему. Ни одна медкомиссия не объяснила. - Л. Д.)
Женщина с тремя детьми осталась у нас: тетя Роза Хайцина, мальчики Суня и Пиня, девочка Келя.
Мать с испугом спрашивала у меня, кто стрелял, где румыны, кто видел, что еврейка с детьми спряталась в коровнике. Я ее успокоил, сказал, что румыны уехали к старосте, женщина с детьми в коровнике, укрытая снопами. Ее никто не видел. Мать продолжала волноваться: "Що ми будемо з нымы робыты, куды мы их динымо?". Я пошел поить скотину. Когда вернулся, мать их кормила и поила горячим молоком.
К сожалению, старания матери и тети Розы не помогли. Келя умерла через три недели. Она все время плакала и таяла на глазах. За ней вскоре умер Пиня, говорили - от тифа. Дед их похоронил за речкой. Суня поправился, ходил по двору, иногда уходил со мной ставить силки на зайцев. Никто его не трогал. Он осмелел - начал ходить сам. Однажды два подростка "фолькс дойче" увидели его, окликнули, он испугался, побежал и спрятался в курень на бахче, где летом жил сторож. Они подошли и застрелили мальчика. Когда я вернулся, мама и тетя Роза плакали, сидя на кухне.
Дедушка и дядя Григорий схоронили его рядом с сестрой и братом.
Случившееся потрясло нас: смерть ходит рядом, нужно беречься. На огороде, в стороне от дома, была глубокая крытая яма - темник для зимовки пчел. Там было темно, но тепло. После того как румыны уничтожили пчел, она пустовала. Когда появилась тетя Роза, она с детьми жила там.
После гибели детей тетя Роза недолго была одна, мама приютила еще одну бежавшую из лагеря еврейку, тетю Маню Гликлих. Женщины подружились. Старались всячески помогать маме, чем могли. И все вместе осознавали нависшую над ними опасность. Тетя Маня говорила маме: "Ганя, у тебя четверо детей, муж больной, если узнают каратели, нам всем несдобровать. Роза похожа на тебя, как сестра, а я вам сделаю несчастье". Однажды ночью мама перевела тетю Маню к Соне Бурачковской на верхнюю улицу, и та жила у нее до освобождения. Потом уехала в Тирасполь.
Тетя Роза с детьми убежала во время перегона колонны евреев и в Богдановке не была. Тетя Маня успела побыть в лагере и длинными зимними вечерами рассказывала, как издевались румынские солдаты и полицаи, особенно над вновь прибывшими. Заводили в отдельное помещение, где размещался конвой, били палками, нагайками, тормозными шлангами, залитыми свинцом, забирали одежду, если обнаруживали золотые зубы - убивали и вырывали зубы клещами или плоскогубцами. Старший полицай Никора из двух наганов добивал раненых. Регулярно увозил награбленное на телеге в Доманевку.
Изощренным моральным и физическим издевательствам подвергались молодые женщины и девушки. Прибывшая партия подвергалась тщательному обыску. Женщин обыскивали солдаты и полицаи, отличавшиеся особой свирепостью. Заставляли раздеваться и с особым цинизмом прощупывали интимные места. Тех, кто сопротивлялся или возмущался, били по интимным местам. Тут же отбирали тех, кого хотели изнасиловать. Часть женщин увозили к румынским пограничникам на Южный Буг - они не возвращались. Одну из таких молодых женщин мы увидели в посадке, повешенной на голубой косынке, полураздетую, почти голую, истерзанную. Она висела несколько дней.
Рассказы тети Мани были жуткой правдой, всего не упомнишь. Долго она говорить не могла, у нее начиналась истерика. Но подтверждение ее рассказам мы слышали от полицая Скибицкого, который рассказывал то же, когда был пьян. Я приходил к его сыну, с которым дружил. Семья просила, настаивала, чтобы Скибицкий бросил работу полицая, но Никора предупредил: если уйдет - лично расстреляет и дом сожжет.
К концу 1942 года расстрелы в лагере пошли на спад. Были отдельные случаи - или когда приезжала команда полевой жандармерии. Жандармы устраивали акцию устрашения: расстреливали группу заключенных и уезжали в другой лагерь.
(Мы все, находившиеся в разных лагерях Доманевского района, с ужасом ожидали приезда этих "ангелов смерти".
Расстрелов стало меньше, но режим остался таким же. Голод, холод, насилия, грабежи. Все, что забирали у заключенных, тратилось на пьянку.
Нервы у охранной и расстрельной команды румын и украинских полицаев не выдерживали ужаса, в котором они находились вместе со своими жертвами. Гасили это состояние водкой, самогоном, пьяным разгулом, жертвами которого становились все те же узники. Диву даешься, во что превращается человек, имеющий неограниченную власть над жизнью и смертью человека, ощущающий вседозволенность и безнаказанность.
Пьянство охраны давало возможность смельчакам бежать - в мороз, в ночь, в неизвестность - рискнуть, чтобы выжить или оборвать мучения. Впереди была обреченность. Когда конец - вопрос времени. - Л. Д.)
Наши сельчане, когда ехали за соломой, встречали прячущихся в скирдах евреев, бежавших из лагеря. Те зарывались в солому, чтобы согреться, спрятаться. Здесь - как повезет. Если их находили полицаи из облавы или "фолькс дойче" из Богдановских Хуторов - убивали. "Хорошо", если застрелят, а так - заколют вилами, штыком или "смычкой" (приспособлением для выдергивания соломы, сена из скирды).
У полицаев был способ обнаружения спрятанного человека. В скирду тыкали вилами, штыком и т. д. - беда, если попадет. В скирду обычно не стреляли - могла загореться. И это могло иметь далеко идущие последствия - скирда принадлежала округе. Только немцы-солдаты могли себе такое позволить.
До сих пор перед глазами событие, очевидцем которого я оказался.
В зимний морозный ясный день наша сельская ватага пацанов и девчонок каталась на лыжах и санях с горы над речкой. С вершины горы мы увидели, что от села Богдановские Хутора идут два вооруженных человека, за ними подросток тащит санки. Гриша Друзь закричал мне: "Смотри, смотри, направились до скирды, где живут евреи, нашли таки". Мы поехали к скирде. Они успели раньше. Там раздались выстрелы и душераздирающий крик. Из-за скирды выскочили несколько человек и побежали в нашу сторону. Один из карателей стал стрелять вдогонку - упал один, другой, третий. Появился второй каратель и стал стрелять по лежащим. Продолжала бежать только молодая рыжеволосая женщина. Она была раздета, только в нижней рубашке. После очередного выстрела - упала. Когда каратели подошли к ней, она приподнялась и стала целовать одному из них ноги, умоляя пощадить, не убивать (и сейчас я слышу ее голос). Немец вырвался из ее рук, отскочил, выстрелил - промахнулся, она поднялась, расставила руки в стороны и пошла к нему. Опять он отскочил и выстрелил в третий раз - отлетело полголовы... Человек стоит, расставив руки... Через несколько мгновений упала.
Рядом со скирдой и внутри живых никого не осталось. Каратели забрали вещи и ушли, постреляв в нашу сторону. Мы успели спрятаться за водокачку. Потом обнаружили следы разрывных пуль.
Из нашей Анетовки прибежали Гнатенко, дед Никита, Еля, жена Зубенко, Федя и Михаил Соколовы и много других сельчан с нижней улицы. Пошли на место трагедии. Трупы лежали в крови. Там был один седой старик - на нем тлела одежда, он смотрел в небо открытыми мертвыми глазами. На снегу валялись рваные ботинки, которые не взяли каратели.
На следующий день тела свезли в песчаный карьер и похоронили. Я лежал дома с температурой, у меня началась нервная горячка.
Это событие в очередной раз обострило в селе отношение к происходящему: стали более осторожными, и боязнь расправы за помощь евреям стала ощутимей.
К весне 1943 года в село прислали группу евреев для выполнения сельхозработ. Расстрелы прекратились. Началось совместное проживание, полное драматизма, - вплоть до освобождения 28 марта 1944 года. Это отдельный период нашей жизни и отдельный рассказ.
События оккупации всех нас, переживших ее, постоянно испытывали на прочность и стойкость духа. И мне пришлось убить человека. Я долго молчал, и только после освобождения сказал матери. Она внимательно выслушала меня, долго думала и благословила. Я отомстил за Суню. В зимний день 1943 года я поехал проверять силки на зайцев и лис и в одном из оврагов увидел человека, парня моих лет. Я узнал его, это был Йоган-Гане, который застрелил Суню. Карабин оказался у меня в руках. Я упер ему в спину и нажал курок. Выстрела почти не было слышно - заглушил кожушок. Следы замела пороша. Мне тогда было четырнадцать с половиной лет.

Наш рассказ можно еще долго продолжать, но хочется закончить его на оптимистической ноте.
Когда в Анетовке официально появились евреи, их использовали на тяжелых сельхозработах. Был среди них Хаим, он выполнял любую работу, делал ее на отлично. Сельчане удивлялись. Когда освободили Одессу, Хаим и Роза, потерявшие всех близких, изломанные жизнью, уехали вдвоем в родной город. У них родилась доченька Лилечка, малая шалунья, - радость для двух ставших счастливыми людей.
Сегодня Лиля солидная интересная счастливая женщина. С Василием Емельяновичем Волошиным они очень дружны семьями. Мы с ней также добрые знакомые.
Села Анетовка сегодня практически не существует: всего несколько полуразвалившихся хат, в которых доживают свой век старики. В округе есть затерянные безымянные могилы убитых евреев.

Леонид ДУСМАН.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.