На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

Электричество в моей жизни


В надежде, что найдутся одесситы, знающие имена героев рассказа, - не забудем никого поименно.
Если быть точным, то нижеописанный эпизод моей жизни был не первым, когда электричество вполне определенным образом вмешивалось в течение событий и изменяло, резко или исподволь, жизненную траекторию. Были времена в нашей с матерью (благословенна ее память!) жизни в уральской эвакуации или в памятные 1944-45 военные годы в освобожденной Одессе, когда все проявление электромагнетизма мы могли "ощущать" только из звуков черной тарелки репродуктора. "Говорит Москва. От Советского Информбюро..." - голос Левитана стоит в моих ушах и, очевидно, стоять будет до конца моих дней. Еще помнится мерцающий ореол вокруг лампочки на проводе в палате какого-то лечебного заведения Свердловска (быть может, рядом с суперсекретным радиоподвалом, из которого Юрий Левитан вещал почти всю войну), где я проваливался в черноту беспамятства, а возвращаясь оттуда, искал этот свет как спасительный якорь. Однако позже было несколько случаев, когда проблемы, так или иначе связанные с электричеством, оставили свои следы на всю мою жизнь. О них я и хочу рассказать в нескольких коротких невыдуманных рассказах.
Эту первую историю я хранил с детства, долгое время считая, что она принадлежит мне одному. Повзрослев, решил, что она достойна стать сюжетом баллады, но не считал себя способным реализовать эту идею, не считаю так и сейчас. К сожалению, моя память не сохранила имен героев нижеизложенной истории, а спросить уже не у кого. Время бежит - пора отдавать долги, поэтому я решил просто изложить известные мне факты, попутно - некоторые воспоминания об ушедшем времени.
После возвращения в октябре 1944 года из эвакуации в Одессу, где мой отец находился в Одесском военном госпитале (там он и умер в ноябре 44 года), и долгих мытарств по разным "углам", мы с матерью "получили" на улице Льва Толстого в одном из немногих сохранившихся после многочисленных бомбежек больших домов небольшую комнату в коммунальной квартире на пятом этаже.
Одну из комнат в ней занимала семья эстрадного артиста Николая Креминского, а в трех других жили одинокие женщины.
Так вот, в то послевоенное время электричество было не для всех - большинство жильцов дома обходилось керосиновыми лампами, и только некоторые, в их число входил и эстрадный артист, наслаждались ярким светом "лампочек Ильича", что составляло дополнительные поводы для квартирных неурядиц (надо ли добавлять, что и лампочка в единственном квартирном туалете тоже принадлежала семье НК, причем зажигалась она из их комнаты). Эта ситуация была обычной - в то время и наш дом не был исключением.
В этом старом доме 1905 года постройки когда-то было и паровое отопление, и изразцовые печи, отапливаемые дровами, действовали лифты до нашего 5-го этажа и, естественно, была вода в кранах. А тогда мы, как и многие жильцы, отапливались печкой-буржуйкой, для которой покупались торфо-антрацитовые брикеты, упорно не желавшие разгораться. Для этой утомительной и непростой процедуры использовались щепочки, кучкой покупаемые на рынке, или - от отчаяния, презрев от усталости опасность, - керосин для лампы. А воду приходилось искать в ближайших к дому колонках и поднимать на 5-й этаж.
Все сказанное - фрагменты фона реальности, где моя мать в одиночку боролась с нищетой и другими тяготами жизни. Работая то счетоводом, то снабженцем, то статистиком в Статуправлении, она по ночам при керосинке подрабатывала тяжелым трудом на знаменитой швейной машинке "Зингер" - нашей спасительнице, прошедшей с нами всю эвакуацию. У матери, безусловно, был художественный вкус и талант, поэтому довольные клиентки не переводились, хотя больше одного платья в месяц мать не могла создать. Я недаром употребил это высокое слово, ибо помню разных женщин, которых мама делала своим искусством привлекательными, подбирая фасон, ткани и исправляя дефекты фигуры. Некоторые женщины приходили на примерки с мужьями, детьми - передо мной мелькал калейдоскоп лиц и судеб. Время шло, а электричество все не подключали, хотя были протянуты провода, вкручены лампочки, и на каждого жильца был установлен электросчетчик. "Завтра, завтра, завтра" - как испорченная пластинка.
И тут появилась странная пара - молодая очень бледная девушка типичной еврейской внешности и весьма пожилой, на мой тогдашний взгляд, - лет 40, невысокого роста полноватый мужчина, типичный зощенковский бухгалтер. Мы с мамой посчитали, что он ее отец. Пока зажигали керосиновую лампу, пока выясняли, по чьей рекомендации они пришли, что хочет девушка пошить, да есть ли подходящая ткань - слово за слово, стало понятно, что их отношения не укладываются ни в рамки "дочь-отец", ни в положение "жена-муж". Моя мама не любила неясных ситуаций и поэтому напрямую спросила: "Вы кто друг другу?". Наступил миг смущения, и в этот момент - о чудо! - вспыхнула ярким электрическим огнем лампочка под высоким потолком. Поэтому для меня рассказ Михаила Александровича и Цили (назовем их так для определенности) навсегда оказался связанным со вспыхнувшим электрическим светом, как бы символически осветившим необычную судьбу двух разных во всех отношениях людей.
Их история была нам рассказана не за один вечер, позже они довольно часто бывали вместе, или Ц. приходила в одиночку на примерки, поэтому я изложу саму историю в хронологическом порядке. Еще раз повторю - здесь нет вымысла.
Для этого придется вернуться в Одессу середины октября 1941 года, когда город после 73 дней обороны был захвачен вражескими войсками, в основном, румынскими. Многие евреи не смогли или не хотели эвакуироваться, хотя уже ходили слухи о фашистской политике тотального уничтожения иудеев. Были и очевидцы, бежавшие из западных районов. Задним числом, конечно, легко быть провидцем, но в те первые дни-недели войны сориентироваться было нелегко, сыграла свою роль и сталинско-молотовская довоенная пронемецкая пропаганда, и опыт братавшихся с германцами солдат первой мировой (как мой дед), да и трудности в получении эвакуационного талона, дававшего только право на посадку (но не гарантию!) на поезд до блокады, а затем - на корабли, были немалые. Поэтому не станем никого осуждать, а просто зажжем свечи в память об ушедших в небытие...
С первых же дней оккупации колоны евреев брели по Одессе, якобы в гетто, но судьба их была ясна - в первый же день оккупации начались расстрелы, никакие откупы ни к чему привести не могли, а ставшие страшными названия Богдановка, Доманевка и другие нет-нет да всплывали в рядах молодых и старых, мужчин и женщин, одиноких и идущих целыми семьями под охраной немногочисленных конвоиров-румын.
Но в один из первых дней румынско-немецкой власти покорное шествие одной из колон на Комсомольской улице (б. Старопортофранковской) было внезапно нарушено непонятным шумом, послышались крики "Разбегайтесь!", раздались редкие выстрелы, и колонна несколько поредела, хотя бoльшая часть людей обреченно остановилась.
Молодая девушка (девочка?) Ц. была в числе тех, кто, не раздумывая, бросился бежать, куда несли ноги. Она выскочила на перпендикулярную улицу Льва Толстого, слыша позади себя крики и стрельбу. Куда теперь? Свернула на Островидова, вроде никого не видно, но сил бежать еще куда-то уже нет, свернула в первую подворотню, благо калитка в воротах почему-то оказалась открытой, мельком заметив атланта, поддерживающего балкон второго этажа (эта, по сути, странная в ее положении реакция внимания своей непонятностью будет ее тревожить еще долгое время), мраморную доску возле парадного подъезда и номер дома - 79, вбежала во двор. Даже не оглянувшись, как будто бы ее вела оберегающая рука, по черному ходу взлетела на второй этаж и, уже задыхаясь, постучала в запертую дверь... Будь что будет! Но дверь открылась, на пороге стоял пожилой мужчина с добрым, как ей сразу показалось, лицом. Он все понял - жест без слов - "Заходи".
Ц. не задавала себе никаких вопросов, она была молода, напугана, и силы ее были на пределе. Она даже не задала себе естественный вопрос - кто же он, человек, без малейших раздумий протянувший руку помощи в такой ситуации? Нам сейчас виднее - вот его характеристика, но что она может сказать о человеке? Формальная анкета, не более.
М. А. - убежденный старый холостяк лет 40-43, работавший бухгалтером в довоенное время, в жизни большой аккуратист - все на месте, иголки-нитки в специальной коробочке, веник завернут в мешковину, паркетный пол всегда натерт, окна блестят - жизнь вполне упорядочена, места женщинам в ней, вроде бы, нет. Жил он в довольно большой 20-метровой комнате, но самой маленькой в трехкомнатной квартире с общими удобствами - кухней, туалетом и ванной. Не помню, кто занимал вторую комнату, а третья - самая большая - на момент появления Ц. была свободна, очевидно, ее жильцы эвакуировались. В темноватой комнате два больших окна со шторами выходили не на улицу Островидова, а, если память мне не изменяет, в простенок между домами. У стены в комнате был большой шкаф, напротив которого стоял прочный стол, а вот кровати я не запомнил. Еще была легкая ширма, сдвинутая к стене возле двери. Вот все комнатные "действующие лица" первой части истории, длившейся с 17-20 октября 1941 по 10 апреля 1944 года!
Вернемся к встрече наших героев. У Ц. истерика, М. А. отпаивает ее водой, успокаивая.
И в это время - стук во входную дверь. Тогда еще не додумались до дверных глазков, двери блокировались цепочками, оставлявшими щель при открывании замка, - М. А. быстро прячет Ц. в шкаф и обнаруживает перед дверью румынских солдат и офицера. Он рассказывал нам этот эпизод со спокойствием закаленного тренированного разведчика, а может, в нем и пропал такой талант? Не представляю, чего ему стоили эти несколько десятков секунд, пока не выяснилось, что румыны пришли ставить на постой офицера по записке дворника о свободной комнате.
Итак, добавляется важнейшее действующее лицо! У меня не осталось в памяти даже малейшего описания этого офицера (как, впрочем, и второго соседа!) - ни его возраста, ни привычек, только эпизоды, связанные с ним во время многодневной "жизни" необычной пары людей. Странно представить себе, но попытаемся установить на основании сохранившихся в памяти их рассказов, как потекла жизнь в этой ситуации.
Прежде всего, М. А. оборудовал для Ц. место в шкафу, где она пряталась при необходимости. Надо было подумать о приготовлении пищи, но при этом нельзя было давать соседям малейших поводов для догадок, что пища готовится на двоих. Пищу надо было добывать, как и керосин для керогаза, значит, надо было искать работу! Я не упомнил, чем зарабатывал М. А. на жизнь в оккупации, но знаю, что было очень непросто. Кроме проблем с питанием были и другие, не менее сложные проблемы, - как избавляться от "продуктов жизнедеятельности", да и как организовать это "избавление" в условиях квартирной блокады? А мытье? А регулярные женские проблемы? А неизбежные недомогания без возможности показаться врачу?
Без воздуха и солнца - лишь по ночам Ц. "дышала" в форточку - Ц. быстро бы ослабла, надо было компенсировать комнатное заключение овощами и фруктами... М. А. уходил на целый день, запирая комнату, не зная, какую ситуацию он застанет, вернувшись. Надо было как-то организовать досуг, а книг было мало, что-то удалось добыть на толкучке, но одно только чтение не могло разряжать обстановку и снимать напряжение.
И тогда..."Мы начали играть в домино. Чтобы не слышно было стука костяшек, постелили на стол одеяло. Играли часами, азарт помогал забыться".
Мне кажется, хотя уверенности в этом нет, что М. А. рассказывал, как учил Ц. арифметике и, возможно, географии. Каково было образование Ц. до войны - сколько классов или курсов техникума - провал в памяти, я не могу сказать даже, сколько Ц. было лет! Думаю, что в 41 году ей было не более 15-17 лет. Когда соседи уходили, М. А. грел воду на кухне и в комнате купал Ц. в тазике, он же ее и подстригал вначале, а уж потом она научилась заплетать косички. Впрочем, в период появления у нас Ц. вновь стала носить прическу, которая ей очень шла.
Шли дни, недели, месяцы, пришел 1942 год, за ним - 43-й, как-то втянулись, успокоились и несколько потеряли бдительность, а тут - облава! Она была не первой, самая первая и очень страшная была после мощного взрыва бывшего дома НКВД во время крупного совещания гестапо и сигуранцы, после чего оккупанты долго вывозили трупы. Но тогда еще Ц., вроде бы, не была у М. А. А сейчас румыны и немцы обходят и обыскивают дома либо целенаправленно по доносам соседей или дворников, либо в "свободном поиске" возможных подпольщиков.
Настойчивый стук во входную дверь прикладом, М. А. нет дома, комната закрыта на ключ, но солдат это не остановит, Ц. в шкафу прощалась с М. А., подумывая о добровольной сдаче, - может, это спасет М. А. и соседа. Но произошло очередное чудо - именно в это необычное время в квартире оказался румынский офицер (кажется, не один), который вышел к солдатам. Проверка документов, пристойный стук в двери двух запертых комнат, спокойные переговоры - все стихло.
Вернувшись через насколько часов домой, М. А. застал Ц. в полуобморочном состоянии, она твердила одно: "Я должна уйти, я должна уйти, вас из-за меня расстреляют, а меня все равно рано или поздно найдут". Однако после этого случая на входной двери квартиры появилась табличка с именем и должностью румынского офицера, что избавляло от повторения проверок. Кстати, он прожил в этой квартире до бегства из Одессы, но исчез "по-английски", не попрощавшись.
Я до сих пор не могу поверить, что ни оккупант-офицер, ни второй сосед за все годы "совместной жизни" так и не догадались, что в комнате М. А. кто-то скрывается. Если это так, то надо признать, что М. А. был величайшим конспиратором. Либо оба соседа были... не подберу слов, да и все-таки многое осталось "за кадром" - об этих людях я практически ничего не знаю.
О последних месяцах жизни в шкафу мне известно мало, но 10 апреля 1944 года Ц. Впервые с октября 41-го увидела солнце и дышала свежим воздухом. Только человек, который был лишен этого в течение примерно 900 дней, может понять ее слезы, головокружение и радость. Время эйфории от освобождения быстро прошло, надо было решать, как жить дальше. После первых пошитых мамой платьев мы потеряли их из виду, хотя дом на Островидова был в нескольких минутах ходьбы от нашего дома, у нас хватало своих забот, но нет-нет да вспоминали: "Где они (она)? Что с ними?".
Прошло несколько лет - и вдруг неожиданный звонок в дверь. Появляются трое, к известным двум прибавился третий - очаровательный малыш лет 2-3. Счастливый отец - надо ли уточнять, что это был М. А., который говорил только о своем сыне, не отходящем от него - и молодая мать, в которой трудно было узнать того бледного заморыша, которого мы помнили со дня знакомства. Хотелось бы закончить словами: "так счастливо завершилась эта история", но хорошо известно, что истории не кончаются, кончаются только этапы жизни.
Вот все, что я хотел рассказать об известном мне эпизоде, где проявилось величие человеческого духа, и об еврейской судьбе, что навсегда связалось в моей памяти с первой вспышкой послевоенного электрического света. Я не знаю, как сложились их судьбы дальше, - "Где они, что с ними?". Надеюсь, что рассказанное найдет кого-либо из одесситов, помнящих забытые мною имена. А может быть, герои этой истории живут в Израиле? "Мальчику" сейчас уже должно быть 61-62 года.
Судьбы-судьбы...

Исаак ЛАПИДЕС.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.