На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ДАЙДЖЕСТ

Неизвестный художник гетто


Страшные времена фашистских гетто остались далеко позади. Но вдруг судьба дает нам возможность вновь прикоснуться к тому жуткому периоду, чтобы никогда из памяти не стерлись годы Холокоста.
Всем известен удивительный факт, когда отец нашел дневник родной дочери, погибшей в концлагере, и мир узнал о нерасцветшем цветке — Анне Франк. Но, увы, многие документы гетто не обнаружены, не расшифрованы, и еще долгие годы нам придется вдумываться, вчитываться, вглядываться в те незаметные послания вечности, которые дошли до наших дней.
В один из воскресных дней этого года мне порекомендовали на Андреевском спуске подъехать в мастерскую одного художника и заказать несколько картин. Сказали, что он пейзажист, рисует неплохо и продает картины недорого. Мастерская художника находится на окраине города, в обычном жилом блочном доме, и что меня удивило — на первом этаже, с маленьким окном. Как известно, художники с именем, как правило, имеют мастерские на высоких этажах, в хорошо освещенных помещениях. По стенам мастерской были развешаны очень приятные работы. В большинстве своем — пейзажи небольшого формата. Художник работал беличьими кисточками, и мазков практически не было видно. От работ веяло чем-то, напоминающим пейзажи старых мастеров.
Пока мы оговаривали цены, я обратил внимание на кипу этюдов, лежащих в стороне. Особенностью этой мастерской, кроме тесноты, было отсутствие двери между мастерской и туалетом. Получался "интерьер", где унитаз являлся частью мебели. Он был накрыт доской, и на нее можно было сесть, что-то поставить или положить. Я взял пачку этюдов, взгромоздился на эту доску и стал их разглядывать. Там было все: и какие-то гравюры, и эстампы, и репродукции.
Мне стало понятно, что, не выходя на натуру, хозяин мастерской переписывал композиции и по памяти разукрашивал их. Это особенность большинства художников Андреевского спуска: удовлетворить любой заказ быстро и недорого.
Я уже собирался вернуть пачку этюдов владельцу, как увидел наивные рисунки карандашом.
— Что это за детские рисунки? — бестактно поинтересовался я.
Художник приблизился, наклонив голову, его розовое круглое лицо побледнело.
— Та не знаю, це дiти малювали, — глухо ответил он.
Его рука потянулась за листами, сложенными вдвое. Мне удалось вытянуть их из пачки. Это были листы серовато-желтого цвета.
Ничего не подозревая, я спросил:
— Это Ваши дети?
— Нi, я цих дiтей нiколи не бачив.
Сделав паузу, как бы прерывая разговор, сказал:
— Та давно це було.
— А как попал этот альбом к Вам? — не унимался я.
Вместо ответа услышал:
— Так Ви будете щось купувати чи нi? А то я часу вже не маю.
Я указал на понравившуюся мне картину, а хозяин сказал:
— Вона не закiнчена. Вона не продається.
"Ну, ясно, — думаю, — набивает цену".
Но вместо того, чтобы продолжать торговаться, я откровенно заторопился и как бы на ходу спросил:
— А сколько хотите?
И подумал: "Главное, чтобы денег хватило".
Он назвал сумму. Денег хватило, и картину я взял.
Это был осенний лесной пейзаж. Спокойная вода окружала поросший деревьями островок, посредине которого уже светилась своими золотыми листьями милая березка.
Когда художник стал заворачивать картину, я снова взял в руки альбом с наивными, но очень чуткими карандашными рисунками. После покупки картины что-то в нем изменилось. Глядя на этот альбом в своих руках, который я медленно перелистывал, он, вздохнув, сказал:
— Давно це було. Я тодi хлопцем був, малював добре. Батько й подарував його менi. Я дивлюсь на нього, згадую дитинство, батька.
Я задал следующий вопрос:
— А отец знал этих детей?
Возникла пауза. Видно было, что очень тяжело вспоминать хозяину мастерской те времена и одновременно хотелось высказаться.
— Може, й знав, але про них менi нiчого не розповiдав, — выдохнув, промолвил он.
Мне показалось, что он больше ничего не скажет, и я поднялся со своего "кресла".
Но нас притягивают неизвестные, забытые страницы прошлого.
И неожиданно для себя я вновь попросил у него посмотреть альбом.
— Та берiть вже, — нехотя сказал он.
Я осторожно развернул вдвое сложенные потемневшие листы и начал листать альбом, и мне — непонятно, из-за чего —стало как-то не по себе.
Это были наивные детские рисунки, больше скопированные, чем самостоятельные. Потом появились сюжеты — иллюстрации к каким-то рассказам, и вдруг — Восток: восточная царица, а далее — вполне самостоятельные, а главное, узнаваемые портреты ровесников — еврейских детей с очень верно подчеркнутыми национальными чертами.
Возвращаюсь чуть назад и понимаю: это царица Эстер.
— Кто это рисовал? — буквально выкрикнул я.
— Не знаю. Того вже нiхто не взнає. Нема цих дiтей.
Ощутив какое-то неприятное смешанное чувство жалости и ненависти, я выдавил из себя:
— А что же стало с этими детьми?
И тут я услышал:
— Я малим був. До нас увiйшли совєтськi танки. Забрали батька, але через тиждень його випустили. Вiн повернувся похмурим, нi з ким не розмовляв i довго не мiг влаштуватись на роботу. А ранiше працював на залiзницi майстром. Так менi потiм мати розповiдала.
А через рiк, коли я вже повинен був йти до школи, почалася вiйна з нiмцями, i батька знову забрали i повезли на схiд.
Та незабаром вiн повернувся без зброї, неголений, виснажений, казав, що не їв кiлька днiв. Розповiдав, що потрапив у полон. Людей було дуже багато: комунiстiв, комiсарiв, євреїв розстрiляли, а його, як залiзничного майстра, поставили ремонтувати залiзничнi колiї.
А вночi вiн втiк. Вдома треба було працювати, годувати дiтей, а нас було четверо. I вiн пiшов на службу до нiмцiв. Нiмцi дали йому якусь форму, i вiн знову поїхав на схiд. Cказав, що буде ремонтувати колiї.
А через мiсяць прийшов лист. Мати була дуже здивована. Вiн писав, що працює в охоронi i добре заробляє. I почав посилати i дитячi iграшки, i цукор, i одежу.
А мати йому писала i питала, звiдки у нього таке добро. На цей лист вiн вiдповiв, що вiн охороняє євреїв, яких нiмцi використовують на рiзних роботах.
I тодi надiслав альбом з дитячими малюнками. Я дуже любив малювати. А у нас в селi нiде було вчитись. I батько менi надсилав ще й книжки по малюванню та iншi малюнки.
Хозяин мастерской замолчал. Молчанье было нестерпимо долгим. У меня возник единственный вопрос:
— А где был этот лагерь?
— Та я не знаю. В одному листi згадувалось якесь мiстечко на Вiнниччинi.
— А Вы сохранили эти письма?
— Та нi. Коли нiмцiв погнали, батько вже повернувся додому, нi з ким не розмовляв. Був дуже похмурим. А коли прийшли радянськi вiйська, батька заарештували, забрали всi його речi, листи, а залишилися цi малюнки, бо тi, хто робили обшук, вважали, що це мої малюнки.
Через тиждень батька розстрiляли як полiцая. А мати забрали, i вона повернулась дуже хворою вже пiсля смертi Сталiна i невздовж померла.
Ми навiть не знали, в чому батька звинувачують, але всi на селi тодi казали, що вiн убивав євреїв.
А ми залишилися всi четверо сиротами. Потрапили до дитячого будинку. Всi закiнчили школу. Ну, а потiм кожний влаштувався, де змiг.
Коли я хотiв поступити в iнститут, то в вiддiлi кадрiв менi сказали, що з такою бiографiєю можна тiльки працювати двiрником.
Я працював на багатьох роботах, але постiйно малював. Так i мої брати. Всi в роду у нас дуже працьовитi.
А коли пiшов на пенсiю, то почав собi заробляти малюванням. Це приємно, не важко, дає спокiй i насолоду.
Я вновь пересмотрел пейзажи, и от них действительно веяло внутренним спокойствием и грустью. Чувство ненависти у меня прошло.
Мой взгляд снова опустился в альбом, который я до сих пор держал в руках.
Это были удивительно тонкие душевные порывы талантливого неизвестного ребенка, который мог бы быть выдающимся художником, известным скульптором, даже с мировым именем.
Теперь уже никто не сможет назвать ни имени его, ни фамилии, ни возраста, ни даже пола. Может, это была девочка, может, мальчик. Мы знаем только одно, что это талантливое дитя пережило неимоверные муки и страдания за короткую жизнь.
Я отчетливо понял, что вернуть назад эти рисунки я уже не в силах.
— Сколько вы хотите за этот альбом?
— Та вiн не продається.
Держа в руках его еще крепче, я сказал:
— Куплю за любые деньги, он для меня очень дорог.
Я вернул ему купленную картину и одновременно стал выкладывать из кошелька все деньги, которые были при мне. Глянул еще в карманы и все, что было там, положил на стол.
К деньгам он не прикоснулся и даже не посмотрел в их сторону.
— Та я вже не знаю, життя нiяк не складалось. Пiсля смертi батька на мене дивилися як на ворога. А я навiть його погано пам'ятаю. Художню освiту не отримав, хоч дуже багато й малював, а все самотужки. Може, тому, що цей альбом залишився у мене. Вiзьмiть його. Покажiть його людям. Коли люди приходять, всi питають, звiдки вiн у мене взявся. I грошi заберiть. Це не моя робота, i грошi я брати не маю права.
Оставив деньги на столе, я взял альбом с рисунками и картину и с тяжелым сердцем покинул это убогое помещение.
Через несколько минут я оглянулся и в окне увидел художника, который смотрел мне вслед. Наши взгляды встретились. Я остановился. На меня смотрели грустные задумчивые глаза.
Мы понимали друг друга. Не будь войны, не будь гетто, не будь полицаев, не остался бы юный художник сиротой в раннем детстве. А автор альбома, жизнь которого так рано оборвалась, стал бы известным художником. И два художника, может быть, когда-нибудь встретились бы или, по крайней мере, знали друг о друге как о больших мастерах.
Теперь же мне предстояло рассказать только о неизвестном художнике гетто.

Григорий ШАПИРО. "Еврейский обозреватель".

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.