На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

РОДНАЯ 43-Я


АПОКРИФ

Наш дорогой товарищ и всеклассно признанный вожак, организатор и вдохновитель Миша Гаузнер написал каноническую историю класса. Потянуло написать апокриф. Уверен, не только меня.
Память причудлива. Она, как фонарик в руках гуляющего ночью по городской свалке, высвечивает произвольно эпизоды, фрагменты, нагромождения и ямы.

ФРАГМЕНТ 1.
ГАРРИ ЛОРБЕР

Я не дружил с ним в школе. И не враждовал. Да и не мог он враждовать — это было не в его характере. Его партнером была Серафима Исаевна Потиха — учитель истории. Серафима Исаевна — вот это натура, вот это объект, для описания которого не хватило бы таланта Ильфа, Бабеля или Жванецкого. Только собравшись вместе, они смогли бы справиться с такой суперсверхзадачей. Я же только после пятидесятилетней подготовки могу где-то краем, дрожащей рукой коснуться отдельных черт этой колоритнейшей фигуры.
Именно она влетала в класс с криком: "Каждая секунда дорога!" — и кидала журнал на стол. Журнал мешал — занимал руки. Она тут же сжимала ими виски и вновь кричала: "Каждая секунда дорога!" И без паузы: "Битва народов" — ты!" — пальцем в первого попавшегося на глаза. По правилам игры надо было вскочить и выпалить: "Лейпциг, 1813!" Если хоть на полсекунды замешкаешься — палец в другого: "Ты! Ты!" "Каносса! Ты!" — "1077!" — "Кто?" — "Генрих IV к Григорию VII". "Авиньонское пленение пап! Ты!" — "1309!" — "Каждая секунда дорога!"
— Лорбер, к доске!
Вот тут все начиналось. Многозначительно: "Лорбер, ты должен…" — с легким стоном она двумя руками с растопыренными пальцами поднимала два воображаемых шара весом килограммов по 10 — это было видно по сильнейшему напряжению в лице и руках: вот они приближаются к области солнечного сплетения… "Понимаю, Серафима Исаевна!" — успокаивающий жест левой рукой. После этого он совершал то, что для другого грозило бы посещением кабинета директора, вызовом родителей: он брал со стола ее любимую авторучку, вращал и снимал колпачок, поигрывал. И говорил! Говорил то, что надо было говорить, то, чего ждала от него Серафима Исаевна. Например: "Германия пришла к столу империалистических яств последней, что индуцировало нравственно-исторический синдром неполноценности и приводило к единственному решению — приступить к разделу уже разделенного мира…" — и т. д., и т. п. Гарри говорил плавно и вдохновенно — но не он был в тот момент первой скрипкой. Да, конечно же, ею была сама Серафима Исаевна (Сура). Вот это был тандем! Он говорил, играла его текст она. Это была пантомима, достойная Марсо и Чаплина. Она делала резкие шаги, застывала, отбивала ракеткой невидимые мячи, поднимала тяжести, ловила пролетающих виртуальных мух. Глаза попеременно выражали то восторг, то ужас, губы — сарказм, одобрение, осуждение.
Наконец — заключительная фраза: "Да, Серафима Исаевна, Бисмарк — тонкий политик". (Дивинский с места: "Лорбер — тоже тонкий политик". Радостная улыбка Суры — она умела оценить шутку.)
Через минуту, переварив удовольствие от выступления, пальцем в другого Гарика: "Дивинский, встань, отвечай с места. Как известно, буры, потомки европейских колонистов, в 1840 году в результате несправедливой войны с помощью Англии захватили земли зулусов. Через 60 лет империалистическая Британия в результате несправедливой войны захватила уже земли буров. Ты понял мою мысль? Развей ее!" И развивали. Эта формула была очень популярна у наших. Я и сейчас говорю жене: "Что-то ты давно щей не варила. Ты поняла мою мысль? Развей ее!" Развивает, и неплохо.

И ЭПИЗОД № 1
В ЭТОМ ФРАГМЕНТЕ

Самым большим преступлением перед историей было заниматься на уроках истории посторонним делом, например, математикой или химией к следующему уроку. Это приводило Суру в исступление, смешанное с восторгом. Острым глазом заметив нарушителя, она, говоря что-то отвлекающее, подкрадывалась — и коршуном бросалась, выхватывая из парты постороннюю тетрадь или книгу. Наказание следовало неотвратимо.
И тут за дело взялся профессионал! Да, это был Гарри Лорбер. Он двумя руками держал книгу под партой, украдкой заглядывал в нее, лицо его было непроницаемым. И тут все мы увидели — охота началась! Сура рассказывала новую тему и, отводя глаза, постепенно приближалась к цели. Вот она на финишной прямой, класс замер. Сидящий рядом с Гарри Гаузнер начал легонько локтем подталкивать его, как бы сигнализируя: "Шухер!" — и еще больше подогревая Серафиму Исаевну. Вот мощный кошачий рывок — и не мышь в когтях у кошки, а… да, господа! — учебник истории! Класс содрогался от хохота, Сура не верила своим глазам — повертела книгу, полистала. Наконец, овладела собой и положением: "Лорбер, я должна бы тебя наказать, но… один — ноль в твою пользу!" Каково?!

ЭПИЗОД № 2

В классе какие-то шушукания, отцы-активисты собираются в кучки (кучкуются), решают! Решили. "Народу" объявляется досрочное перевыборное комсомольское собрание. Ну-ну! Я редактор классной газеты, а тут явно (по моему мнению) какой-то "договорной матч" — в современной фразеологии. На собрании секретарь классной комсомольской организации некто Гаузнер (шутка) объявил самоотвод по причине плохого здоровья, его активно поддержали Лорбер и еще несколько человек. Все выступавшие предлагали "удовлетворить". Но я-то — очень "идейный", поэтому: а) считал Мишку лучшим и единственным для столь высокой миссии; б) нездоровье — причиной неуважительной для отказа от комсомольской работы; возможно, были и другие основания: в), г), д)… И я выступил резко против. Смысл был таков: "Разве не лучше, как Феликс Эдмундович, сердце отдать временам на разрыв?". А Гарик Лорбер явно с насмешкой сказал: "Товарищ Сталин учит: нет людей незаменимых". Я до этого говорил, что Мишу некем заменить. Заменили.
На следующий день к первому уроку уже была вывешена газета. Не помню названия. Не исключено, что носила она гордое и оригинальное имя — "Боевой листок". В газете — одна статья на весь разворот. В ней я проанализировал конкретный вопрос замены Гаузнера. Это означает, что я обругал всех и каждого в отдельности, от А до Я по списку в классном журнале.
Вот тут началось. Ребята, которые мне больше всех нравились, — Витя Аминов: "Снять эту гадость со стены"; Феликс Коган: "На клочки ее и в сортир"; Вова Маргулис: "Гы-гы-гы", — он всегда над толпой.
Я: "Попробуйте снять — это печать. Стенная". Не решились. Но объявили: после уроков комсомольское собрание. Шептались: что бы со мной сделать? Может, это мне хотели руку сломать, как пишет М. Гаузнер? Спросил — нет, не мне.
На перемене приглашают — ласково: пойдем, сыграй с нами в волейбол. Не помню, чтобы когда-нибудь играл. Я понимал, что это и зачем: "Ребятки, зашибете, кого на собрании будете разбирать?" Они улыбались обезоруживающе: "Да мы по-простому, в кружочек". Делать нечего. Ребятки по кругу накидывают мяч для удара — и все удары по мне. Только вот чудо — то ли волновались, спешили, то ли понимали: не наш это метод, — но ни разу в свою цель не попали. Даже такие асы этого дела, как Витя Луценко, Витя Аминов, Феля Коган, Сергей Козак.
На собрании — "персональное дело", мое. А в чем могли обвинить меня мои ребята? Они были все умненькие. А только в том, что я выпустил газету без редколлегии, единолично. А в редколлегии были еще двое — Олег Маликов (у него хороший почерк, он и переписал мою писанину на газетный лист) и некий Людвиг ван Прокопович, личность одиозная, но большой специалист по передовицам.
Вынесли "замечание", хотя предлагали объявить выговор, снять с должности редактора — а кто пойдет, кому охота? А за оскорбления попросили ответить только: "Почему ты назвал Лорбера несоветским человеком?" Черт его знает. Но отвечать надо. "Гарик, а ты Маяковского любишь?" Молчание. Сам я и ответил: "Нет. Потому и несоветский".
Через 45 лет далеко от Одессы, в Израиле, куда мы с женой отправились в тур, встретились с Гариком. Я позвонил ему, и он из своего города приехал к нам на своем автомобиле. Немного коньяку, длинные рассказы, расспросы, воспоминания. Жена сидела молча, не мешала нам, когда собрались погулять. Тихо мне: "Какой умный человек!" Надо знать эту даму: в ее устах — это суперкомплимент, за
45 лет совместной жизни (в 2006 г.) я не помню второго такого случая. Гарри неожиданно (для меня) проявил свою новую (для меня же) сторону — чисто грузинское безоговорочное гостеприимство. За руки повел в кафе. Славно посидели, жена начала толкать ножкой — я все понял и "вышел на пять минут".
Утром следующего дня мы покидали Израиль, шекелей не было, надо было бежать в меняльную лавку. А была пятница, два часа дня — а это уже "суббота", и все закрыто. С большим трудом отыскал арабское кафе, где мне поменяли деньги. Я вернулся, расплатился с официантом, сел за стол. Вскоре мы закончили пир, Гарик позвал официанта, все понял: с садистской настойчивостью заставил его отыскать именно те купюры, что я отдал, — вернул их мне и заплатил сам. Категорически отверг все предложения о долевом участии. Было очень неприятно, что заставили его так потратиться, тем более что ему вряд ли было со мной интересно.
За время встречи не менее четырех раз он звонил маме, рассказывал, что делает, успокаивал. Мы гуляли, фотографировались. Провожая его к машине, я вспомнил и спросил: "Гарька, а прав был я, что ты несоветский человек?" И он ответил: "Вот это — абсолютно!" — слово в слово. Посмеялись и попрощались.
Не хотелось бы употребить затасканные эпитеты, но ничего не подыскивается другого — осталось ощущение чего-то светлого, искреннего, чистого и честного. Будь счастлив, Гарик!

Владимир ТАЙХ
(Москва).

(Окончание следует.)

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.