На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ДАЙДЖЕСТ

САГА ОБ ОДЕССКОМ БРАНДМЕЙСТЕРЕ


Тот, кому когда-либо доводилось руководить учреждением или предприятием — будь то завод, театр или пивная точка, — безусловно, знает, как много всевозможных проверяющих и контролирующих организаций держат под своим недреманным оком его деятельность и само существование. Как грозные кондоры, парят они над городскими холмами, высматривая забившегося под кустик руководителя в кроликовой шапке, взмахивая негнущимися крыльями гербовых удостоверений с опознавательными знаками налоговой инспекции, санэпидстанции, пожарной охраны, время от времени сбиваясь в плотные стаи, затмевающие солнце. Привести полный перечень всех надзирающих и "блюдущих" органов едва ли возможно — он напоминал бы какую-то навуходоносорову аббревиатуру, высеченную неразборчивой клинописью на фронтоне нерушимого административного здания. Но, как бы к тому ни относиться, каждая из этих инспекций ловила, как говорится, своих мышей, в то время как каждая подконтрольная организация имела своих тараканов. Так, к примеру, санэпидстанция не особо докучала театрам, зато с большим удовольствием устраивала налеты на пивные и предприятия общественного питания, тогда как пожарные, напротив, много внимания уделяли культу Мельпомены, не уставая с восхищеньем рассказывать, как в 1873 году почти дотла выгорел знаменитый Одесский городской театр, о котором еще Пушкин писал:

Он звуки льет — они кипят,
Они текут, они горят...

Одесское отделение издательства "Союзбланкоиздат", куда я пришел начинающим руководителем в начале восьмидесятых, с не меньшим, чем театры, почтением относилось к визитам пожарных. И немудрено: складские помещения в сводчатых подвалах на Греческой улице содержали десятки, а то и сотни тонн огнеопасного продукта — листовой и рулонной типографской бумаги, а также сложенных пачками и блоками, в штабели и на стеллажах бланков, по которым, как по меркаторским картам, прокладывались капитанские курсы плановой советской экономики.
И можно было только представить, как все это в один прекрасный момент могло "возгореться" по причине самой пустяковой, полыхнуть, выбиваясь жадными красными языками из подвальных окон, как из трюмов, превращая Греческую в подобие горящего корабельного корпуса, занявшегося на уровне невидимых нижних палуб.
Примерно такие картины и обрисовал мне явившийся вскоре после моего назначения и отрекомендовавшийся старшим пожарным инспектором 1-й отдельной военизированной пожарной части Жовтневого района капитан Гликман. Было в его облике что-то от птицы: пегая металлическая седина в висках, хрящеватая изогнутость орлиного носа, две серые складочки в кончиках тонкого рта.
— Цель моего визита — проверка, — жестко отчеканил капитан Гликман, дабы не оставлять сомнений в серьезности своих намерений, и требовательно глянул на циферблат, желая показать, что время пошло. — Начнем со складов.
И мы спустились в подвал, как Данте и Вергилий.
Осмотр капитан производил по кругу, долго и тщательно, проверяя состояние каждого шнура наружной электропроводки, герметичность каждого плафона на трехсотваттных лампах, ощупывая поочередно электророзетки, заглядывая в электрощиты, — с таким видом, будто это он сам изобрел электричество и теперь хочет убедиться, должным ли образом распорядилось его изобретением нерасторопное человечество. Когда же дошло до проверки противопожарного имущества — тут уж он был сам Саваоф, видящий насквозь, в присутствии которого баллоны пеногасителей готовы были лопнуть со стыда и жизнью ответить за каждую каплю недообразованной пены или секунду промедления при гипотетическом пожаре.
Протокол осмотра он дал мне на подпись, когда день на дворе уже клонился к закату и синие тени уличных деревьев торопливо потянулись через сиреневые тротуары. Конечно, капитан достаточно всего накопал в моем бумажном хозяйстве, и его резюме на этот счет было суровым, но и не лишено обнадеживающих интонаций:
— Вообще-то, — говорил он, уже надевая фуражку, — за подобные нарушения предприятие следовало бы закрыть. Но, учитывая, что это могло бы подорвать статотчетность в стране, а позволить себе такую роскошь я не могу, ограничимся договоренностью, что в течение недели вы устраните все выявленные недостатки.
И он протянул мне на прощанье руку, как бы показывая тем самым, что не склонен видеть в моей халатности преступного умысла и даже где-то сочувствует моему положению.
Я стоял перед ним кругом виноватый, да к тому ж еще и голодный, поскольку обеденный перерыв, пока мы блуждали в складских подземельях, давно миновал, в то время как в холодильнике достывал заждавшийся обеденный сверток...
— Товарищ капитан, — несмело начал я, — в том, что через неделю все, подлежащее устранению, будет устранено, можете даже не сомневаться, — и, осторожно взяв его за острый локоть, продолжил:
— А сейчас есть предложение слегка перекусить — чем Б-г послал. Я сам голоден, как собака, да и вы, думаю, не железный...
Капитан на какое-то мгновенье заколебался, должно быть, соразмеряя меру своей ответственности с искренностью моего раскаяния, но предложенная аргументация, похоже, показалась ему убедительной, и мы стали застилать стол газетной бумагой. И хотя в тот день Б-г не послал нам, как Альхену, украинский борщ и форшмак из селедки, однако, две бутылки "Столичной" и дюжина чешского пива, случайно обнаружившиеся в холодильнике, сдобрили наше позднее застолье.
После первой бутылки я узнал, что зовут капитана Семен Владимирович, что служит он в районе уже больше десяти лет и помимо других разнообразных объектов курирует такие очаги культуры, как Оперный театр, а также Русский драматический и театр музкомедии, располагавшийся тогда на Греческой; когда же стала иссякать и вторая бутылка, я уже по-дружески называл капитана Сеней и настойчиво интересовался, уважает ли он меня…

Впрочем, уважения заслуживал, пожалуй, сам Семен Владимирович. Потому что, прежде чем сделаться инспектором Жовтневого района, то есть центральной части города, где сосредоточены архитектурные памятники, гостиницы, театры, музеи, библиотеки, много лет тушил Семен Гликман пожары, облачившись в негнущуюся асбестовую робу и водрузив на голову сияющий и слегка помятый шлем, делающий пожарных похожими на древнегреческих героев, запечатленных на музейных вазах, а сам процесс пожаротушения — на штурм Трои, полыхающей с трех сторон. Не раз ему доводилось смотреть в лицо смерти, которая, поблескивая изогнутым синим лезвием, появлялась из черного маслянистого дыма. Старые одесситы помнят случай, когда в 1962 году в результате утечки газа взорвался жилой дом на Госпитальной. Тогда, пробираясь через гудящий коридор пламени, Семен вынес из огня на руках обгоревшую женщину-почтальона, которая, как нарочно, разносила в этот злосчастный час по дому корреспонденцию — будто сам черт понес ее туда с адской почтой. Ее кожа была покрыта вздувавшимися и лопавшимися пузырями, и из-за выступавшей серозной жидкости тело выскальзывало из его рук, словно большой неуклюжий обмылок, который никак нельзя было упустить. Едва он вынес женщину из пылавшего здания, за ними рухнула стена. Замешкайся он на секунду или окажись на его стороне меньше счастья, их обоих погребло бы под обломками... Подобных случаев в его огнеборческой биографии было немало.
Кроме отваги и мужества было еще мастерство, профессиональная подготовка — то, что шлифуется годами тренировок. Недаром Семен Гликман — кандидат в мастера спорта — был признанным лидером сборной области по пожарно-прикладным видам. Взбираясь на макетные стенки по зубастой стремянке, выбрасывая вперед сразу два брезентовых "рукава", преодолевая условное препятствие или сбивая поднадзорное пламя в железном корыте, он всегда видел перед собой настоящий, неприрученный огонь, крадущийся под половицей, готовый вздыбиться девятым валом, и относился к нему, как к противнику: с уважением и без амикошонства.
Он и сейчас встречает спасенную им тогда почтальона Валентину, как и других спасенных им людей, — случайно, где-нибудь у фонтана в Городском саду, чьи дрессированные хрустальные струи напоминают о бьющих из стволов брандспойтах... Одесские театры на его памяти, слава Б-гу, не горели. Если не подразумевать, конечно, провальных спектаклей: когда не идет зритель и хватающиеся за голову администраторы кричат, что театр "горит", — но это выражение образное и к пожарной части отношения не имеет. Несмотря на бытующий в театральной среде анекдот, что у пожарных на музыкальное искусство своя точка зрения и отличие скрипки от виолончели они видят в том, что последняя горит дольше, отношения с представителями театрального мира у него складывались теплые, можно сказать, душевные...
— Помнится, когда сгорел театр в Луганске, — вспоминает Семен Владимирович, — то есть без всяких там образов, а буквально, до головешек, я пришел в наш Русский драмтеатр, чтоб на этом, так сказать, ярком примере провести с коллективом профилактическую беседу. Исторический опыт Одессы тоже давал тому достаточно оснований, вошедших, как говорится, в анналы. И если раньше театр мог загореться от упавшей свечи, то что ему мешает с таким же успехом сгореть от брошенного в кулису окурка или короткого замыкания? Пожар, говорил я, это не только истребление огнем строения и находящихся в нем материальных ценностей, но и покушение на ценности духовной культуры... Словом, слушали меня артисты внимательно, все полтора часа, и закончил я под аплодисменты. И тогда поднялся Борис Зайденберг, Заслуженный артист республики, и заметил в мой адрес, что для того, чтобы столь продолжительное время — считай, что два акта — владеть вниманием профессиональных актеров, да еще выступая на такую "зажигательную" тему, как противопожарная безопасность, нужно и самому быть в немалой степени артистической личностью. И назвал меня коллегой...
Известный актер театра и кино не ошибся, почувствовав в инспекторе пожарной охраны сценическую одаренность: он не знал тогда, что Семен Гликман не только занимался обходами театральных зданий или имел опыт дежурного пожарного по сцене, но был еще превосходным танцором, являясь солистом ансамбля песни и пляски Краснознаменного Одесского военного округа.
Вспоминал Гликман и свое знакомство с Михаилом Водяным — тогда только-только вступившим в должность директора театра музыкальной комедии. Выслушав противопожарные директивы Гликмана, Михаил Григорьевич с грустью, совсем не характерной для опереточного образа, заметил, что ему еще многому предстоит учиться в этой новой для него директорской роли, которую по наивности, непростительной для старого Дулитла (он иногда как бы отождествлял себя с любимыми персонажами), представлял себе несколько иначе. И предложил отметить знакомство и предстоящее театральное сотрудничество рюмкой коньяка. При этом он достал из шкафа бутылку, наполнил одну рюмку и пододвинул ее Гликману.
— А вы? — удивленно спросил Семен.
— А сам я на работе не пью, — ответил Водяной.
— И я не пью, — в тон ему сказал Гликман, — но ради такого случая можно сделать исключение. Да и ваш Дулитл, думаю, не отказался бы...
Водяной махнул рукой и достал вторую рюмку:
— Ну, чтобы повезло чуть-чуть.
Предписания пожарного инспектора Гликмана, как правило, выполнялись без возражений — потому что он никогда не требовал невозможного, а действовал, исходя из настоящего положения вещей. Если быть до конца последовательным и инструктивно принципиальным в отношении пожарной безопасности, то старую часть города вообще следовало бы снести бульдозерами, а площадку посыпать песком. Но Гликман, при всей его строгости и дотошности, любил Одессу — и, как ни странно, именно те ее районы, которые в пожарном отношении были самыми неблагополучными. Здесь он видел свое место, и здесь могла оценить его деятельные усилия Одесса.
Иногда — не без того — приходилось допускать известные компромиссы или, как еще выражаются, "идти навстречу" реалиям многосложной одесской жизни. Так было однажды у него с легендарным администратором Одесской филармонии Дмитрием Михайловичем Козаком. Тогда в Одессе с единственным концертом должна была выступить София Ротару. Проверяя перед концертом зал, Гликман обнаружил, что все проходы в филармонии заполнены приставными стульями — он их насчитал более двухсот, и потребовал немедленно все до единого убрать.
— Что же ты творишь, Сема? — взмолился Козак. — Ты ж меня под самый корень рубишь! Ну посуди сам: я ведь после концерта должен еще банкет сделать. А где деньги? Я тебя спрашиваю, Сема:
где деньги? Так вот же они, в этих самых стульчиках, которые тебе почему-то так не понравились. Вполне нормальная мебель...
Но Гликман был неумолим. Все до единого, и точка.
— А ты знаешь, кто придет на концерт по контрамаркам? — не унимался Козак. — На этих стульях будет сидеть весь Жовтневый райком партии во главе с первым секретарем! Ты хочешь лишить первого секретаря удовольствия слушать Софочку Ротару? Ты хочешь лишить и себя удовольствия? Я уже зачеркнул для тебя два места... Пойди хоть раз навстречу, Сема, будь человеком! Я потом самолично все эти стулья порубаю во дворе поганым топором, если они тебе так не нравятся...
Конечно, Семен Владимирович все понимал: и про Софию Ротару, и про первого секретаря, и про контрамарки — не первый день в Одессе. И то, что нужно "пойти навстречу", и что нужно "быть человеком". Но понимал и то, что разрешить этого он не может, потому что разрешить этого не может никто. Даже секретарь райкома.
— Черт с тобой. Делай, как знаешь. Но запомни: меня здесь не было.
Он так и не пошел на тот концерт, несмотря на "забитые" стулья, на слезы жены, большой поклонницы Софии Ротару. Не было — так не было. Всё. После импульсивного Козака на должность главного администратора, а затем и директора филармонии пришел Юрий Алексеевич Петренко — человек осмотрительный, понимавший, что порядок есть порядок, и правил противопожарной дисциплины публично не нарушавший. В тех исключительных случаях, когда требовалось поставить в проходах несколько залетных стульев, звонил обязательно Гликману, согласовывал.
Именно Петренко, после того как Семен Гликман, отслужив верой и правдой тридцать лет в пожарной охране, ушел в звании майора на пенсию, предложил ему филармоническую должность: стать при филармонии инженером техники безопасности. И действительно, что можно придумать мудрее — возложить эти обязанности на того, кто сам привык проверять и лучше всех знает, как это делается или не делается в Одессе! Идея понравилась многим. Узнав, что бывший старший инспектор Гликман защищает противопожарные интересы филармонии, его стали наперебой звать к себе расположенные рядом музей Западного и Восточного искусства, гостиница "Красная" — так что вошел в систему культуры и "Интуриста" плотно, еще на полное десятилетие...
Он и сегодня не по годам моложав и подвижен. Танцует, как и прежде. Только теперь не в ансамбле Краснознаменного округа, а в танцевальном коллективе "Файер", созданном им самим при еврейском культурном центре "Мигдаль". Всегда окружен друзьями и всюду желанный гость.

Рад встрече с ним и нью-йоркский миллионер Сэм Кислин — бывший директор Центрального гастронома, что на углу Дерибасовской и Преображенской, которому в свое время докучал Гликман своими пристальными проверками.
— А ты помнишь, Сеня, в какой удивительной стране мы жили? В мой магазин тогда раз в месяц с мясокомбината завозили сто восемьдесят килограммов сырокопченой колбасы, и почти всё мы распределяли между обкомом, горкомом, райкомом, КГБ, милицией. Гастроному от этого богатства оставалось не больше пятнадцати килограммов. Зато нас никто не трогал! — смеется бывший труженик одесского прилавка, сумевший выкроить себе с пятнадцати кило колбасы на безбедную старость, и приятельски похлопывает Семена по плечу.
В отличие от Сэма Кислина Семен Гликман миллионером не стал.
— Был недавно у сына в Канаде, он работает по компьютерной части в одном из банков Торонто. Все у него там хорошо, зовет нас с женой жить к себе. Но разве я могу уехать? Куда я денусь без этого города, без этих людей, которых доводилось выносить с пожаров, — моих милых одесситов, искренне верящих, что можно перехитрить самого Г-спода Б-га, и сующих два пальца в розетку, чтоб сэкономить на отоплении?
Он любит рассказывать, что в старину считалось: пожар, случившийся от грозы, следовало тушить квасом, пивом, молоком, яйцами, и, если бросить в пламень белого голубя, то пожар погаснет. И что слово "пожарники" означало погорельцев — в отличие от пожарных, которые борются с огнем. А пожарские котлеты называются так не оттого, что их любят пожарные или жарят на пожаре, а по имени известного трактирщика Пожарского, не имевшего, впрочем, никакого отношения к князю Пожарскому, освобождавшему вместе с Мининым Москву от поляков...
По-прежнему любит театр. Из композиторов больше всего нравится Шостакович. Особенно та его фотография с американской афиши Седьмой симфонии, написанной в осажденном Ленинграде, где он запечатлен в пожарной каске.
Что еще скажешь? Наш человек.

Юрий ОВТИН.
"Еврейский камертон".

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.