На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ДЕТСКИЕ СТРАНИЧКИ

СЧАСТЬЕ КАМНЕШАРКИ


Прилетела Камнешарка на зимовку в теплые края и повстречалась там с Куликом. Всю зиму она рассказывала ему о родном Севере, о Ледовитом океане, а чуть пригрело весеннее солнышко — собралась в обратный путь…
Попытался было Кулик отговорить ее:
— Куда уж тебе лететь? Ты посмотри, какая ты уже старая! В морщинах вся. Оставайся у нас на лето.
— Не могу, — сказала Камнешарка, — меня ждет Океан. Я обещала ему вернуться —
и вернусь.
— Но дорога нелегкая, — пытался остановить ее Кулик. —
В пути могут отказать крылья или остановиться сердце.
— Я это знаю, — сказала Камнешарка. — Но Океан так одинок! Зимой его покидает даже Солнце. Я должна лететь. Я выросла у Океана, и он мне друг. Разве можно подводить друзей?
— Отныне и мое Болото будет твоим другом…
Камнешарка рассмеялась:
— Ты что говоришь, Кулик? Если бы ты хоть раз видел Океан, слышал его голос, ты бы понял, почему я лечу к нему, и полетел бы вместе со мной.
— Но ты же можешь умереть в пути!
— Пусть, — сказала Камнешарка. — Зато я буду лететь на встречу с Океаном.
И она полетела.
Было тяжко в дороге. Много раз Камнешарка падала, но, отдышавшись, снова поднималась на крыло. Она отстала от своей стаи и от других стай, к которым присоединялась в пути. И все-таки она добралась, прилетела.
Маленькая, она встала на вершину огромной скалы и закричала:
— Здравствуй, Океан! Здравствуй, друг мой!
И он услышал ее голос. Раздвинул льды и пошел к ней. Ударился грудью о скалу, вздыбился, говоря:
— Ты прилетела ко мне, Камнешарка! Ты не забыла меня!
А она, осыпанная солнечными брызгами волн, раскинув в стороны крылья, тянулась к нему и кричала:
— Друг!.. Друг!..
Маленькая, седенькая, она в этот миг была очень счастлива.
Океан волновался перед нею и тоже был счастлив.

ПРОВОРОНИЛ ДРОЗД ПЕСЕНКУ

Целую неделю Дрозд-Рябинник прятался в чаще, сочинял новую песенку. Садился с утра на какое-нибудь деревце и сидел на нем, посвистывал вполголоса — сочинял.
Сочинил.
Спел потихоньку самому себе, чтобы никто не слышал. Подправил немножко и еще спел.
— Вот теперь в самый раз, — говорит. — Запою завтра — все ахнут: ни у кого больше нет такой.
И полез в гнездышко — надо отдохнуть перед утром.
А неподалеку от него Иволга жила. Слышала она — сочиняет Дрозд песенку. Он куплетик сочинит — она запомнит. И запомнила всю. Дрозд спать лег, а она по лесу полетела.
— Слушайте, — говорит, — слушайте! У меня есть новая песенка.
Везде побывала, всем спела.
Проснулся утром Дрозд, прополоскал горлышко родниковой водичкой, чтобы сочнее звенело, окликнул Удода:
— А я новую песенку сочинил! Хочешь послушать?
— Хочу.
— Тогда слушай, — сказал Дрозд и запел.
Слушал его Удод и кивал длинным носом — дескать, так, так.
— Да какая же это новая песенка? Я ее еще вчера слышал.
И другие птицы сказали:
— Мы тоже слышали.
Иволга пела.
И полетел тогда Дрозд к Иволге.
— Ты зачем, — говорит, — поешь мою песенку? Я ее сочинил…
— Разве это важно, кто сочинил песенку? — ответила Иволга. — Главное, что она есть, что она нужна.
— Ишь ты, хитрая какая! — сказал Дрозд. — Хорошую песенку не только должны петь, но и все должны знать, чья она. Вот поешь ты, и все думают, что это твоя песенка, а песенку-то я придумал.
И еще кое-что сказал Дрозд Иволге…
И после этого улетел в чащу, спрятался — и давай сочинять другую песенку.
Дня три прошло, а он все сочиняет. Сидит, насвистывает вполголоса и по сторонам посматривает: не подслушивает ли его Иволга? А то он сочинит, а она подслушает и споет первая. И опять все будут думать, что это ее, Иволгина, песенка.
— Нет, — думает Дрозд. С песней надо быть поосторожней. Вмиг проворонишь…

СТАРАЯ КРЫНКА

Еще во втором классе учитель рисования заметил, что девятилетний Пинхас на уроке не просто рисует, а вкладывает в каждый карандашный штрих всего себя. Рисунки его отличались от неуклюже намалеванных нетерпеливыми одноклассниками домиков и деревьев.
Пинхас мог подолгу сидеть у реки и глядеть на противоположный берег, на закат солнца, на парк и плывущие в небе облака. У него появился альбом с карандашными зарисовками, а позже, когда ему подарили краски — настоящие акварельные краски! — он начал рисовать этюды.
Разбитая крынка, валявшаяся во дворе деда Тимофея, привлекла Пинхаса своей необычностью. Таких крынок в этих краях почти не было. По-видимому, дед привез ее давным-давно издалека. Когда Пинхас догнал ребят у ворот детского дома, Давид Токарь насмешливо спросил:
— Опять, небось, на этот горшок засмотрелся?
— Хочешь, мы у тети Нелли на кухне какую-нибудь кастрюлю выпросим? — предложил озорной и веселый Григорий Козак.
Но Пинхас только махнул рукой.
— Ребята, — Давидка подождал, пока Пинхас поднимется по лестнице, — у меня созрел план. Жалко Пиню, аж похудел, бедняга, — он хитро подмигнул мальчишкам и увлек их к сараю.
Через несколько дней дед Тимофей, подметая двор, неожиданно обнаружил пропажу — разбитой крынки у грядки не было. Тут он вспомнил, что как-то утром ему почудился скрип калитки, но он тогда не обратил на это внимания.
И вот вам, пожалуйста! Нельзя ничего положить! Эти детдомовцы так и шныряют по дворам. Сегодня исчезла крынка, а завтра, чего доброго…
Нет, дед Тимофей этого не потерпит! Он воинственно подтягивает брюки, приглаживает седую бороду, убирает под замок в сарай старое без дна ведро и направляется к детскому дому.
По лестнице навстречу деду бежали девочки. В руке у каждой — букетик цветов. Воспитанницы, видимо, готовились к весеннему празднику. "Делом бы заниматься, — сердито подумал дед, — а они — цветики-цветочки…"
Наверху прямо перед дедом Тимофеем — широко распахнутая дверь зала. Из глубины его доносится музыка. Идет репетиция духового оркестра.
— Нет, нет! — кричит, постукивая палочкой о пюпитр, дирижер Александр Абрамович. — Крутиков, будь внимательнее!
Александр Абрамович уже хотел взмахнуть палочкой, но вдруг видел деда Тимофея.
Дед Тимофей говорил долго и сердито. Наконец, красноречие его иссякло, и он устало спросил дирижера:
— Вот, товарищ директор, что будем делать?
— Я не директор, — запинаясь, сказал Александр Абрамович и близоруко посмотрел на деда. — Директор в кабинете, — и он кивнул в сторону коридора.
Дед Тимофей сердито крякнул и, не простившись, пошел по коридору.
Сзади послышался приглушенный ребячий смех. Дед шел, высоко подняв голову, и сердито посматривал по сторонам. Ему раньше никогда не приходилось бывать в этом большом шумном доме. "Портреты — хорошо, — подумал он. — Плакаты — тоже хорошо. А это что?" — дед прищурился и остановился.
Целый угол зала был завешен, заставлен большими и маленькими рисунками, на столе лежали кипы карандашных набросков. А напротив, на стене, висела точная акварельная копия его домика, даже ведро без дна валялось тут же, у порога, а стекло в кухонном окне было мутным и грязным.
— Ах, шельмецы! — только и сумел выговорить дед Тимофей.
И вдруг увидел рядом с этим рисунком другой. Крынка, его старая крынка была нарисована на большом жестком листе бумаги. На рисунке она стояла изломом вперед, и от излома к самому дну шла чуть приметная трещина.
Старик, прищурившись, долго смотрел на рисунки, этюды. В душе его, уступая место новому, хорошему и светлому чувству, медленно угасали злоба и подозрительность.
"Выставка работ воспитанника Пинхаса Крейчмана" — по складам прочитал дед и, повернувшись, медленно пошел мимо директорского кабинета вниз, на улицу.

Михаил ГУСЕВ.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.