На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ИЗ ПОЧТЫ РЕДАКЦИИ

СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ


Евгений Голубовский

В жизни моей было немало учителей — во дворе, школе, институте, — которых вспоминаю с теплым чувством благодарности. Среди них особое место занимает человек, достаточно известный сейчас в Одессе, учивший меня не математике, не электротехнике, даже не правописанию. Учивший восприятию жизни. Если точнее — новому, в какой-то степени интеллектуальному восприятию, а еще точнее — восприятию искусства: литературы, живописи, театра, кино. Именно это новое для меня понимание искусства изменило всю мою жизнь, сделало ее в какой-то степени более наполненной, интересной, а может, и счастливой. Это понимание прекрасного — не его (учителя) концепция, перенесенная в мою голову, это мое собственное, но совершенно невозможное без его иногда прозрачных и легких подталкиваний к "прозрению", а иногда и грубых — вроде бросания в воду, чтобы научить плавать.
Имя его — Евгений Моисеевич Голубовский, молодой человек, который недавно (ровесник сталинской конституции) отметил 70 лет со дня рождения и 50 лет со дня выхода в свет своей первой "литературной" биографии, написанной автором "слов благодарности".
Познакомился я с Женей, оказавшись с ним в одной группе Одесского политехнического, в тупичке на Преображенской. Замечательное время — молодость. На лекциях мы писали конспекты, Женя — стихи. На перемене читал нам "Здесь одесситку полюбил любовью первой…", "Давать приятнее, чем брать" и многое другое. Жаль, что прекратил писать. А может, как в анекдоте студенческой поры, "спрятал, но не прекратил"? Помню его интереснейшие дни рождения: гостиную, до потолка плотно завешенную картинами; за столом — 20 — 25 прекрасных юношей и девушек; на столе — прекрасный гусь с яблоками (один); стихи, шутки, танцы.
Я абсолютно уверен, что для всех наших вузов, особенно — технических, совершенно необходим предмет, который "преподавал" Евгений Голубовский. Как бы эта дисциплина ни называлась — "искусствоведение", "сотворение личности", "гуманитарная отдушина для технарей".
Эффект будет разительным — изменятся люди ("человек с высшим образованием"!), изменится страна, а значит, и жизнь. Только ведь Голубовский уникален. Где таких набрать на всю страну?

Софья Яковлевна Гасско

...Сколько раз ею я был унижен и раздавлен. И сколько раз она была причиной того изумительного настроя, того счастья, что может испытать только подросток. Что быстро проходит, но не может забыться.
По ее предмету я писал с ошибками. И были бы ошибки хоть стоящими, так нет — пропуски букв, а то "в" вместо "б" или "к" вместо "ж" и еще более дурацкие, но были и настоящие, добротные. К домашним заданиям я подходил творчески — делал быстро и бездарно. И была у меня насчет школьного изучения русского языка собственная вполне научная, главное — удобная теория: на кой черт нужно корпеть над каждой буквой, все по правилам (морфология, пунктуация)? Ведь главное, чтобы был понятен смысл, ошибки — повод для придирок учителей и основание для их существования (с соответствующей зарплатой). Все это я высказал Софье Яковлевне после трагического (для всей моей жизни) инцидента.
Я, как обычно, не знал урока, а тут — "к доске". Отвечаю: "МНЕ болит голова". Поверьте, так говорили тогда все вокруг — дома, в школе, вообще в Одессе. Да и сейчас говорят многие. И случилось! Этого не передать словами — того, как она на меня посмотрела. Она, аристократка с печалью и брезгливостью на лице, спокойно, с акцентом на "меня", сказала: "У меня болит голова. Садись".
Уверен, что на следующий день она уже не помнила об этом, а я — мне уже за 70 — не могу забыть ее лица в те три секунды, память на протяжении жизни не раз возвращала эти кадры, а чувство стыда и унижения перешло в чувство благодарности, даже обожания.
В тот день до конца урока я копил в себе, разжигал, питал мстительное раздражение, я формулировал свою обиду, готовил страшную месть. На перемене я пристал и пошел с нею до учительской, высказывая все, что думал о преподавателях русского языка и о ненужности этого предмета. Она шла, слушала, не улыбалась. Перед дверью учительской: "Хочешь поспорить? Давай. Через неделю — две. Только я буду говорить то, что ты сейчас наговорил, а ты — опровергать. Договорились?" Я послушно согласился, отметив, однако: "Ну, хитра!" К этому разговору больше, естественно, не возвращались.
В то время она (по нашим понятиям) была немолода, полновата, с учительской прической — зачесанными назад волосами, не красива в общепринятом понимании. Но был в ней неистребимый аристократизм, нечто возвышенное — и ум в красивых выразительных глазах.
Вот она начинала читать что-нибудь из "школьной" поэзии: "Горе от ума", "Онегина", стихи из программы — как-то просто, невыразительно. Но проходила минута-другая, и чтение ее приобретало металл и ритм, ее произношение становилось изысканным. После занятий я хватал книгу и пытался читать, "как Софа". Так я в восторге проглотил "Горе от ума", Пушкина, Лермонтова, современных. Так я стараюсь читать стихи и сейчас.

Со временем в моих сочинениях стали появляться ее резюме: "Хорошо", "Очень хорошо", "Молодец", "Написал выразительно и кратко". Оценки — 2, редко — 3, за ошибки.
До сих пор храню сочинение "Весь Маяковский" на трех толстых школьных тетрадях с ее автографом: "Содержание изумительное, но… ошибки. — 2, Гасско".
Еще прошло время, стал писать грамотней, на четверки, затем стали случаться и пятерки, в аттестате — 4 (язык) и 5 (литература). Стопроцентная заслуга Софьи Яковлевны. А до этого, хотя мне казалось, что с нею у меня какое-то взаимопонимание, она не пропускала случая обрушить на меня ушаты с холодным своим сарказмом. Смертельные мои обиды: "Ну, всё… навсегда… никогда
не прощу", — кончались еще большим доверием, любовью. Я был приручен, но об этом она вряд ли догадывалась.

Проходили пушкинскую "Полтаву", я у доски: "И за учителЕй своих заздравный кубок поднимает…" (заглавной буквой здесь обозначено ударение). Она поправила: "УчИтелей".
— А почему?
— Так правильно
— И сейчас?
— Конечно. Все говорят "учителЯ", не все — "слесарЯ", "токарЯ", никто — "водителЯ". А слова эти едины по конструкции. "УчителЯ" — это отвратительно.
— Но вы тоже говорите "учителЯ".
— А это еще отвратительней.
— Так что, надо всегда говорить "учИтели"?
— Попытайся!
С тех пор ни разу не произносил это слово по-другому.
И постепенно я стал даже не ревнителем, а просто апологетом языка — насколько хватало развития и культуры. Вылечить такого балбеса — не это ли высшая отметка учителю (5+), это ли не смысл многолетних тяжких трудов, оправдание бессонных ночей, сомнений, минут отчаяния, унижения от несоответствия высокого внутреннего и убогого окружающего?
А пока в классе — выговоры и выволочки: "Что значит "прочту стих Светлова"? Стих — это одна строка стихотворения и ничего более". Я запомнил. На всю жизнь.
— Одеть можно только лицо одушевленное или приравненное к одушевленному — "одеть ребенка", "в гранит одетая Нева". Неодушевленное — только надеть.
Научатся этому когда-нибудь наши "нОнешние" (ее шутливое выражение) политики и шоумены?!

Как-то ранним вечером я шел к школьному товарищу Вове Маргулису: мимо школы, по Сабанееву мосту — и в Воронцовский переулок. Мы с ним вдвоем делали астролябию, прибор по заданию учителя физики Федора Терентьевича Пруссакова (не уверен, что
в его фамилии двойное "с"). Проходя мимо Дома ученых, столкнулся с выходящей Софьей Яковлевной. Я: "Добрый вечер". Она: "О, подержи, пожалуйста, я на минуту". Я взял ее очень внушительного веса портфель и не отдал, когда она вернулась, — понес, провожая. Шли молча. Наконец, она:
— Спрашивают: "Что будете? Чай, кофе?" Новая элита — из грязи в князи, они освоили мизансцены, ракурсы, ритм, монтаж, читали Чехова, Горького, даже Аверченко — но говорят и детей своих научат так, как говорили их родители — мещане-обыватели (это их никоим образом не должно обидеть или унизить. Это среда, откуда вышли мы все: с Малой Арнаутской в Одессе, с Владимирской и Подола в Киеве, Замоскворечья в Москве). Эти кинодеятели говорят на русском по-барски, вставляют шикарные псевдоиностранные слова и псевдославянские выражения, а в русском — "что будете?". Без дополнения. А это абсурд, безграмотность. Русский язык велик и могуч, это вы заучили с младших классов. Но надо почувствовать (как? — нут-ром, селезенкой) принцип, основы построения, словообразования. И тогда немыслимо будет так коверкать язык.
— Но ведь допускаются сокращения в разговорной речи? — это я для поддержания разговора и чтобы понять, почему она так распалилась по такому малозначимому поводу.
— Допускаются, если "утром я пила кофе, а сейчас буду чай". И то как-то не очень... — сморщила нос. — Есть с десяток приемлемых вариантов.
— Но как понять в таких случаях, как проверить?
— Да зачем проверять! А впрочем — пожалуйста! Если "я буду чай", то должна быть форма "я был чай". Абсурд!
— Но ведь очень многие говорят так. Почему?
— О, почему! Есть слова и выражения, для которых подходит термин "обывателизмы". Вот появись такое полуграмотное выражение в Киеве или Караганде — и сотни, тысячи, за ними миллионы обывателей с огромной скоростью из уст в уста, сразу узнав в нем свое, родное, передают его друг другу и, наслаждаясь, повторяют и повторяют, считая его чем-то из области высшей культуры. Это как оттопыренный мизинец на руке, держащей рюмку. А эти кошмарные, обычно нараспев, "Тань", "Вась", "это ты, Оль", "заходи, Кать"! Какая-то чумовая деревенская звательная форма, не существующая в современном языке. Есть следы старинной звательной формы или звательного падежа, но какие! — "отче", "Б-же", "врачу", "Г-споди", "человече", наконец. Вот замечательные образцы инверсии — бессмысленной, но обозначающей принадлежность к "высшему обществу": на ваше "добрый день" — жеманное "день добрый". Вместо "спасибо", допустимого "большое спасибо" — бессмысленное "спасибо большое"!
У Пале-Рояля она в продолжение темы назвала еще несколько примеров, взяла портфель и по ступенькам вошла в тень двора.
Примеры эти теперь отчасти неактуальны, отчасти мною забыты. А жизнь продолжается, перестройка с ее великим скачком культуры потребовала и скачка в количестве и качестве обывателизмов. Спрос рождает предложение. Как сказал некий еврей из Трира, язык — явление классовое. Зародился средний класс, а у него уже готовый язык: "Я по жизни певица", "Я по жизни оптимист", "Чем вы занимаетесь по жизни?"...

Слесарь нашего ЖЭКа Станислав, известный как "слесарь-интеллигент" за опрятность в одежде и работе, иногда заходит выпить и пожаловаться на жизнь. Однажды сидим на кухне, вдруг он: "Если не возражаешь, выключи телевизор, не выношу этой никчемной передачи. Прогноз погоды. Выходит… (Неудобно повторять, но иначе пропадет аромат его речи.) Так вот, выходит дура и на голубом глазу говорит: "В Саратове два мороза, в Одессе три тепла". Каких два мороза? Может, два Деда Мороза?! Если бы она и ее редакторы учились языку в школе, а не на базаре, знали бы — нельзя употреблять числительные со словами, обозначающими состояние, свойство, вещество, без дополнения — нельзя, как базарные … говорить: "Мне два молока, две соли", — так же, как "два железа, два возбуждения и два тепла". Не может быть такого сокращения. Есть ведь много правильных форм: "в Одессе три градуса", "в Одессе плюс три", а лучше — "в Одессе три градуса тепла"; но нет — эта … (дама) выберет единственную неграмотную форму и с наслаждением (она ее считает признаком элитарности, тонкой культуры — я вспомнил об оттопыренном мизинчике), с наслаждением повторяет ее ежедневно. А вслед десятки таких же грудастых и толсто… (…щеких) подхватывают эту дикость, как знамя. И это по телевидению, которое учит народ говорить. Раз сказали с экрана — значит, это норма!"
— Давай, Стас, за родную Одессу! За мою сорок третью и твою, без номера, зато у само-го парка. Как ты можешь помнить все эти правила грамматики и не помнить номера родной школы?
— Не режь больше мяса, я огурчиком… доливай остатки, надо идти работать. Хорошо!
А правила зубрить не надо, надо чувствовать родной язык — печенкой.
Моей жене: "Людочка, красавица, найди нам по чуть-чуть!" Людочка, вынимая из холодильника, сладко своим меццо: "Стасик, для тебя — в любое время. Ты же знаешь, я мечтаю о финском унитазе!" "Молодец у тебя жена — логическое мышление очень украшает женщину!"

...Я, признаюсь, дважды подстерегал Софу и провожал — "гулял", как нерадивый ученик с Сократом, впитывая премудрости. Уверен, ей тоже было интересно учить тому, что не в школе, и видеть, как я слушаю. "Нельзя бездумно менять связанное с языком. Отменили после революции "ять", "и" с точкой, из экономии в печати перестали ставить две точки у "ё" — что же, народ стал говорить: "шОфер", "плАнер", "утро вечера мудренЕе", зато "совремЕнный". Что означает "трамваи идут "один за одним" вместо "один за другим"? По логике — это "бегу сам за собой". Из той же обоймы режущие слух "и то, и то". Правильно — "и то, и другое", "и то, и это". "И там, и там" — надо "и там, и здесь". Так же "и так, и так" вместо "и так, и этак", например.
Во время непродолжительных прогулок Софья Яковлевна рассказывала много интересного, но не все доходило, а что-то тут же вылетало в другое ухо — прямые потери. Были и паузы по две и три минуты — тоже потери. Разрозненные наставления: "Говори правильно в любом окружении, не подделывайся под большинство и сильных. Говори правильно, не выпячивая грамотности, единоверцы и желающие приобщиться придут сами. Вот как ты ко мне. А желающие во что бы то ни стало показать свой интеллект зачастую щеголяют словами "инциНдент" и "прецеНдент", хотя говорят "дОговор", "договорА", "тортА", "кремА" и еще черт знает что. Примеров обывателизмов ты еще встретишь десятки".
А вот и замечательный пример. Замечателен он, прежде всего, своей этимологией. Итак, в писательском Переделкино работал знаменитый парикмахер, по национальности… впрочем, людей даже такой национальности допускали на такие должности даже в поселки, населенные инженерами человеческих душ. Мастер этот профессионально стриг, брил и, не умолкая ни на секунду, болтал о политике, погоде, театре, литературе. Рассказывают, что севшего к нему в кресло Пастернака он спросил: "Как вас постричь?" Борис Леонидович ответил: "Молча". Острота эта пересказывалась в тесном кругу местных интеллектуалов лет 25 и наконец вырвалась на российский оперативный простор — тысячи тружеников отточенной обывателистской фразы подхватили ее и начали трепать, захватывая все новые и новые территории. Стало невозможно разговаривать. На все вопросы — один ответ.
"Простите, как пройти на Арбат?" — "Молча!"
"Как включить вентиляцию в помещении?" — "Молча!"
"Как позвонить в Мурманск?" — "Молча!!!"
"Как избежать заражения?" — "Молча!"
"Как произносится ваша фамилия?" — ответ вы знаете.
Это "молча" я слышал десятки раз в день, у говоривших загорались глаза, в них радость — сострил, "подколол". Они напряженно слушают — и как только послышится желанное "как" (в любом контексте), на собеседника мгновенно обрушивается "молча". И счастье на лице. Много ли человеку нужно?!

Я страдал: родной язык болен, и никому нет до него дела. Нужно что-то делать. И я создал клуб и дал ему название "Клуб ревнителей русской словесности имени Софьи Гасско". Членов клуба — один, форма одежды — произвольная. С чего начать? На общем собрании постановили: с замечательной формулы "доброй ночи".
На всех языках мира фраза "доброй ночи" или "спокойной ночи" говорится при прощании — и только при прощании. И никогда — при встрече. Но не тут-то "былО" — как сказал один из редакторов НТВ — того прекрасного киселевского НТВ, высшей точки взлета отечественного телевидения.
На экран вышла мощная когорта "новых русских телеведущих" и "новых русских интеллектуалов". И понеслось с ночного телеэкрана: "Доброй ночи (фактически — "прощайте"), дорогие телезрители". Да, есть формы "добрый день", "добрый вечер", но нет в русском языке адекватного выражения, относящегося к ночи. Нет! Что делать? Говорить "здравствуйте", например.
Были передачи, в которые можно было звонить — и я звонил. К телефону обычно подходили некие "редакторА", редко — "ведущие": они отвечали обиженными голосами и продолжали свое "доброй ночи". Лишь двое из них (и то со временем — наверняка где-то проконсультировались) наступили "на горло собственной песне" и перешли на другую форму приветствия. Спасибо им за это! Большинство же ведущих, включая главных ночных интеллектуалов, как говорили, так и говорят.
Вечный вопрос — что делать? А ничего! Обывателизмы возникают, входят в моду, начинается эпидемия, пандемия. Затем постепенно надоедают, исчезают, зачастую вместе с носителями. Мода недолговечна. И в этом спасение.
Дорогие умненькие одесситы и одесситки, я знаю — вы люди неравнодушные. Как было бы отрадно нам, старикам, на Одесской улице увидеть чугунную доску, указывающую, что "В этом доме — Клуб радетелей российской словесности имени блистательной Софьи Гасско". Клуб, созданный вами.

Владимир ТАЙХ,
Москва.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.