На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

101 ВОПРОС ОБ ОДЕССЕ

ВОПРОС № 36: СКОЛЬКО ЛЕТ ОДЕССКОЙ ФОТОГРАФИИ?


В 2007 году можно будет отпраздновать 165-летие фотографического искусства в нашем городе. Отчего бы и нет, коль скоро для этого имеются все основания. Сколько-то раз предлагал в различных публикациях создать музей истории фотографии в Одессе, даже издал по этому поводу на собственные средства комментированную брошюру. Но поскольку убедить мне никого не удалось, ограничимся в качестве паллиатива хотя бы настоящим текстом - своеобразным нематериальным музеем одесской фотографии.
Начнем с предшественников фотографии. Речь идет о той отрасли "зрелищ", какая довольно долго обитала в провинциальных городах и городках Российской империи: о так называемых "косморамах", "плеорамах", "диапанорамах" и прочих "волшебных фонарях", основанных на использовании камеры-обскуры. Подобные оптические фокусы с давних пор прижились и в Одессе. Во второй четверти и середине XIX столетия всяческие "рамы" прописывались, как правило, в гостиницах. Здесь, в "кабинете светозорий", за умеренную плату можно было увидеть панорамные изображения Монблана и Женевского озера, Рио-де-Жанейро и Нью-Йорка, Дрездена и Вены и т. п. Такой себе "Клуб кинопутешественников".
Буквально за две недели до открытия в городе первого фотоателье, в "Ришельевской гостинице" презентовали "космораму" г-на Диаманти. "Не думайте, - уверяет репортер местной газеты, - чтобы вы увидели здесь давно знакомые виды Парижа, Лондона и других европейских столиц, швейцарские ландшафты, сражения при Трафальгаре или Наварине и тому подобную старину, которою надоели и перенадоели другие косморамы. Нет, г-н Диаманти доставляет нам удовольствие совершенно новое (...). Вот вид Алупки с моря (...). Вот Дунай около Сулины (...). Вот зеркальная поверхность широкого Буга под Николаевом. Вот Одесса или, лучше сказать, наша громадная лестница и берег перед нею во время церемонии (...)".
Точно в таком же амплуа - специфического шоу для простолюдинов - выступала и первобытная фотография (дагеротипия). Эпизоды демонстрации подобных зрелищ в российской глубинке отражены в литературе: "Перед каким-то холстинным шатром, украшенным вывеской, говорившей, что здесь "беспроигрышная СТАРОСКОПИЧЕСКАЯ (то есть стереоскопическая, - О. Г.) ЛЫТАРЕЯ", волновались целые массы народа, - иронизирует автор "Беспечального народа" писатель А.И. Левитов, - лытарея была освещена лампами, чрез то получалась полная возможность видеть, как внутри ее некоторый бравый детина в красной рубахе и высоких козловых сапогах показывал публике в стереоскоп веселые фотографии, заставлявшие ее покатываться со смеха...".
Приведенные цитаты на самом деле говорят гораздо больше, чем может показаться. А именно - об изначальной ХУДОЖЕСТВЕННОЙ сущности фотографии. Художественная природа фотографии как таковой вытекает из ее социальной роли - как зрелища, как события художественной жизни населенных пунктов любого калибра. И неважно, что эти "художества" нередко оставляли желать лучшего. Лично я подозреваю, что нехудожественной фотографии вообще не существует в природе: не все ясно с самими критериями "художественности" и "нехудожественности". И действительно, даже самая пошлая салонная фотография XIX столетия становится далеко не худшей частью художественной культуры - "что пройдет, то будет мило".
"Россия - это была фотографическая группа, какую можно было увидеть в чиновничьем доме, - писал Юрий Олеша. - Что может быть отвратительней этой домашней реликвии (...). Почему даже такая вольная вещь, как фотография, сама сущность которой состоит в мгновенности запечатления живой жизни, приобрела в России тяготение к неподвижности, затхлому канону, где законодателем почитался дурак-фотограф, выкатывавший на продукцию свою медали поставщика двора его величества. Почему стриженный ежиком молодец полувоенного вида в расчищенных сапогах лихо сидит по-турецки на первом плане всех российских групп? (...) Сорок остолопов расположились передо мной в виде усеченной пирамиды на картоне, уже начинающем приобретать оттенок мочи (...). На каждом лице можно прочесть великое тщеславие (...). Даже царь на фотографиях выглядит таким, как будто говорит: "Вот и я".
Великий метафорист "от противного" блестяще показывает, насколько художественна эта нехудожественная ретроспективная фотография. Причем он делает это далеко не первым. Лет за сто с походом до него ту же ситуацию отменно обыграл прибывший тогда в Одессу (на службу врачом РОПИТа, то есть Русского общества пароходства и торговли) Николай Раевский, ближайший приятель Лермонтова по Пятигорску. В своем фельетоне "Фотография" он здорово прошелся и по столичным фотографам, и по их коллегам-провинциалам, "смиренно снимающим только лица чиновников какого-нибудь суда или магистрата, да разве для разнообразия - сановитое купечество с их дородными половинами".
Что касается "дураков-фотографов", то дураками их назовешь едва ли: им попросту приходилось потрафлять невежественным запросам кичливых заказчиков, вот и все. И они делали это с тем большим удовольствием, чем отчетливее "дурость тех была видна" на снимках. Это хоть отчасти давало им сатисфакцию за общение с инвалидами умственного труда. Подобное заявление не покажется слишком смелым, если учесть, что почти все первые дагеротиписты и фотографы были... профессиональными художниками, к тому же - приличного уровня.
Так, первую дагеротипную мастерскую в Одессе открыл "живописец Мюнхенской королевской академии живописи" Филипп Гааз. Известнейший на юге фотохудожник Александр Хлопонин был "художником Санкт-Петербургской академии художеств".
В числе одесских пионеров-фотомастеров - талантливые художники Р. Феодоровец, Ф. Гросс, С. Фросте, Р. Хойнацкий, А. Шмидт и многие другие.
Если принять во внимание тот технический уровень, на котором пребывала ветхозаветная фотография, не приходится удивляться тому, что первые фотолюбители были сплошь не только живописцами, но и, скажем, граверами, рисовальщиками и т. п. Дагеротипия, а затем и калотипия (фотография) поначалу давали лишь абрис, от умелого дополнения которого, собственно говоря, и зависел конечный результат. Ретушированием фотопортретов не брезговали такие известные в Одессе художники как Галли, Медеве (Медвей), Сорокин и даже знаменитости вроде упоминавшихся Себастьяна Фросте и Франца Гросса. На первых порах фотографией можно было дурачить ровно так же, как портретом, когда живописец парировал претензии какой-нибудь придирчивой особы замечанием: "Так вы желаете быть красивой или похожей?"
А теперь попытаемся определить точную дату начала фотографии в Одессе. Около середины июля 1842 года в местной газете появляются рекламные объявления, сообщающие о том, что живописец Филипп Гааз (Гаас) "имеет честь известить публику, что он занимается снимкою портретов - как масляными красками, так и в миниатюре (акварелью). За сходство своих снимков он ручается...". Из этого объявления мы узнаем, между прочим, что слово "снимок" легкомысленно перекочевало в фотографию из живописи. Газетное же сообщение от 25 июля 1842 года говорит о другом виде услуг, предлагаемом мюнхенским художником. "Если же кто-либо из одесских жителей пожелает иметь свой дагеротипный портрет, - пишет репортер "Одесского вестника", - тому советуем обратиться к г-ну Ф. Гаасу, живущему в доме Авьерино, подле дома графини Эдлинг, у фортепьянного мастера Кашинского. Если будете сидеть в тени, то он снимет ваш портрет в 30 секунд, а если потрудитесь сесть против солнца, то в 10 секунд. Портрет одной особы, вделанный в раму, стоит 6 рублей серебром, а группы особ - 8 рублей серебром".
Итак, получаем информацию самую разнообразную: о датировке начала одесской фотографии, ее технологии, стоимости, а равно - об адресе "снимания портретов" (Театральный переулок). Понятно, что, пребывая в "приживалах" у Кашинского, Гааз не мог по-настоящему развернуться, тем не менее, из-за материальных затруднений ему пришлось надолго смириться со своим положением. Газетное объявление от 27 февраля 1843 года подтверждает прежнюю "прописку" в доме Авьерино. Уточняется только, что "нижеподписавшийся, достигши высокой степени совершенства в сходстве и чистоте отделки портретов посредством дагеротипа, приглашает любителей сего удивительного изобретения пожаловать к нему для составления понятия о его нынешних произведениях". Сообщается также, что портрет особы, находящейся в тени, "отпечатывается в продолжение 10 и 14 секунд, а снимок неодушевленного предмета (например, с рисунка, бюста, картины) - в одну секунду".
Вскоре Гааз отправился в Европу, где консультировался у знающих оптиков и химиков, специализировавшихся в области фототехнологий. Воротившись в Одессу, он внес позитивные коррективы в фотопроцесс и, кроме того, занялся также и цветной раскраской дагеротипных пластин. В его рекламном объявлении от 1 сентября 1843 года приведены и новые расценки: черно-белый портрет в изящной раме - 5 рублей серебром, цветной - 6 рублей; за черно-белый снимок группы из трех - четырех лиц - 6 рублей, за цветной - 8 рублей. Насколько это было накладно? Ответим. Удовольствие, прямо скажем, дорогое. Бюджет наемного рабочего по тем временам составлял примерно 20 рублей в месяц, хотя в "хорошие годы" доходил до 30-ти и даже более. Казалось бы, что при относительной дешевизне продуктов (шкалик водки - 12,5 копейки, фунт простого табаку - 25 копеек, фунт мяса - несколько копеек и т. д.) и минимальной оплате непрезентабельного жилья (1 рубль 50 копеек) чуть ли не каждый мог себе позволить фотопортрет. Но это не так. Были и весьма дорогие предметы первой необходимости: пара сапог - 6 рублей, сюртук, армяк или свита - 9 рублей. Не говорим уже о других насущных потребностях - вроде баснословно дорогих дров, о недешевой воде и т. д. Вот почему так редки "народные типы" на ранних фотографиях. "Одесское простонародье" запечатлено лишь на сюжетных снимках (часто - постановочных) фотохудожников. Но это уже другая история.
А пока вернемся к сюжету о пионере фотодела Филиппе Гаазе. Как раз в то время, когда он стал разворачивать свою бурную деятельность, в Одессе гостил знаменитый впоследствии романист, "польский Вальтер Скотт", как его величали, - Юзеф Игнаций Крашевский. В своих "Воспоминаниях об Одессе, Едиссане и Буджаке" он оставил совсем по-одесски ироничное, бойкое, рельефное описание не слишком респектабельной фотолаборатории первого нашего дагеротиписта. Из контекста следует, что прежде в Вильно польский литератор еще не был знаком с изобретенной недавно "светописью". И в этом нет ничего необычного, поскольку скроенная по европейскому фасону Одесса в самом деле была инновационным центром и на шаг опережала не только внутренние, но и остзейские губернии.
"Открывается внутренность грязного закутка, - иронизирует Крашевский, - в котором фоном служит стена, обитая белым фланелевым покрывалом, вместо аксессуаров - горы мусора и грязной посуды. Столик, два кресла - возле камеры. Усаживают тебя с удивительной поспешностью перед тяжелой камерой, укладывают голову - "La commence!", - и бедняге сказано сидеть тридцать секунд неподвижно. Помощник г-на Гааса (к тому же - глухого) проворно закрывает стекло и говорит: "Mersi". Освобождающийся мог бы ответить так же с намного более глубоким чувством. Есть за что. Далее входим в помещение, полное художественного беспорядка, сцена дополняется ароматом химикалий, жареного и т. д. Все это происходит очень быстро, отчасти прозаично... Наконец, пластинка вышла из повторной ванны, обработана и оправленной предстает перед взором. Потребность наглядно увидеть, как возникают черты твоей внешности... очаровывает. Похож - не похож. Смущен. Пятнист. Невыразителен. Лицо господина морщится. Г-н Гаас, к счастью своему, глухой, принимает выражение лица за знак согласия, отбирает 25 рублей ассигнациями и приготовляет новую пластину".
Не знаю, как насчет Вальтера Скотта, но от Ильфа и Петрова здесь, несомненно, что-нибудь есть. Насчет "укладывания головы" - речь идет о специальном штативе, укреплявшемся за спинкой кресла: голова портретируемого как бы зажималась в тиски, дабы избежать невольного шевеления в продолжение экспонирования.
Монополия Филиппа Гааза, однако, продолжалась недолго. В декабре 1843 года вторая в городе дагеротипная мастерская устраивается "на Ришельевской улице, в доме Эбелинга, где типография Брауна". Владельцы - некто И. Кубат и Л. Диэц (Диц) - выражали готовность не только исполнить все фотозаказы красками или без оных, но и "научить этому искусству всякого желающего на очень умеренных условиях". Они продолжили свою деятельность и в следующем, 1844-м, году, как и Гааз, применяя все новшества в дагеротипии.
Судя по всему, двум "светописным заведениям" тогда было тесно даже в таком преуспевающем городе, каким была Одесса времен порто-франко. Экзотическая дагеротипия была всего-навсего новомодной игрушкой, забавой, оптическим фокусом. Качество ее оставляло желать лучшего. И если учесть к тому же, что город славился хорошими портретистами, становится понятно, что первобытное фотоискусство весьма неторопливо внедрялось в повседневный быт.
Все эти обстоятельства, надо полагать, и сыграли решающую роль в последующей эволюции мастерской Гааза. На первых порах он как бы не выдержал конкуренции с помянутыми "концессионерами", и уже в августе 1844-го горожане прочли в газете следующее объявление: "Г-н Ф. Гаас, не занимаясь более дагеротипом, желает продать свой дагеротип работы знаменитого Фойгтлендера в Вене; посредством сего инструмента можно снимать одинаково хорошо как портреты, так и всякие другие виды, поэтому (он) и может быть полезен и любителю, и артисту. Он (Гаас) может показать несколько последних своих трудов, превосходящих все, что доселе видано. Он с удовольствием покажет тому, кто купит этот дагеротип, способ, помощью коего можно будет в два дня делать превосходные портреты".
"Пенки", снятые пещерными дагеротипами, кончились: пора было улучшать качество. Взяв небольшой тайм-аут, Гааз готовился совершить локальную революцию в технологии "светописи", величайшее неудобство которой заключалось в том, что снять качественный портрет в помещении было довольно затруднительно по недостатку освещения. Можно себе вообразить неудобства господина, которому предлагалось подолгу позировать перед объективом с неестественно "уложенной головой". Поэтому уже в первом полугодии 1845-го Гааз оборудовал новую студию для оперативного кабинетного фотографирования, в доме Гека, на Садовой, близ гауптвахты, то есть практически - на Соборной площади. Вся процедура фотографирования отнимала только 15 минут. Вместе с тем Гааз не оставлял своей прежней профессии и продолжал писать заказные портреты маслом и акварелью, давал уроки рисования и черчения. И это не оставляет сомнений в том, что "светопись" все еще оставалась только новомодной игрушкой.
В эти первые годы биографии фотоискусства Одессу периодически навещали также и дагеротиписты-гастролеры из Австрии, Германии, Франции. По уже указанным причинам они вынуждены были кочевать по городам и весям, демонстрируя вновь изобретенный оптический фокус в глубинке, которая его еще не видела, и вместе с тем невольно пропагандируя и утверждая нарождающуюся фотографию. Они тоже открывали скорострельные курсы, брались консультировать почтеннейшую публику за солидное вознаграждение - до 250 - 300 рублей серебром за весь учебный цикл, что примерно соответствовало годовому доходу наемного рабочего. Так, на рубеже 1845 - 1846 годов здесь побывал известный мастер из Пруссии Карл Щодровский. Впоследствии фотоконсультанты-"передвижники" наведывались в приморский город преимущественно в купальный сезон, когда "для морских ванн" на юг съезжался весь бомонд из суровых широт.
В интервале между 1846-м и 1850-м соревнование "Гааз - Диц" идет с переменным успехом. По ходу пьесы Диц меняет компаньона, кооперируясь с неким Бартом. В свою очередь, Кубат берет в напарники художника Шмидта. И таким образом является третья в Одессе фотомастерская - в доме тайной советницы Лекс (супруги пушкинского знакомца А.И. Лекса), по Ришельевской, № 8, между Дерибасовской и Греческой. Очень важно отметить, что это заведение было именно ФОТОГРАФИЧЕСКИМ, а не дагеротипным. Кубат и Шмидт занимались уже калотипией, то есть собственно фотографией. Тем не менее, зачинателями были все же не они. Опередил их, снова отличившись, все тот же Филипп Гааз.
"Важное преимущество портретов по этой новой методе, - агитирует потенциальных клиентов Гааз, - заключается в том, что они не стираются, и что металлический блеск обыкновенных дагеротипов, всегда дающий им какую-то безжизненность, устранен, и что по желанию можно раскрасить их, как лучшие портреты, акварелью".
Сейчас, когда я цитирую эти строки, сверяясь с первоисточником, передо мной лежит старинный одесский дагеротипный снимок из собрания фотохудожника и одновременно физика, работающего в области фототехнологий, Сергея Гевелюка. Это едва различимый женский портрет на медной пластинке, обрамленный благородной виньеткой. Изображение просматривается только в том случае, когда разглядываешь пластину под углом к источнику освещения: в самом деле мешает металлический блеск. В целом подобная технология металлических "фотоотпечатков" напоминает цинкографию, хорошо известную газетчикам со стажем.
Говоря о переходе от дагеротипии к калотипии (фотографии), надо подчеркнуть, что он вовсе не был скачкообразным. То и другое существовало параллельно довольно продолжительное время. Это имеет свое объяснение, и один из значимых моментов здесь - высокая стоимость оборудования, удаленность центров его производства и совершенствования. И, кроме того, изначальная ограниченность спроса как на это оборудование, так и на продуцируемые им "потешные картинки".

Олег ГУБАРЬ.

(Окончание следует.)

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.