На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНКУРС «ДОРОГОЙ МОЙ ЧЕЛОВЕК»

Мой Арон Рашковский

В 517 — 519 номерах "Тиква"-"Ор Самеах" были опубликованы воспоминания Михаила Гаузнера о школе, которую он окончил в 1953-м, — Одесской мужской школе № 43, об учителях и одноклассниках. Много теплых слов сказал автор в адрес преподавателя математики Арона Евсеевича Рашковского. И вот — еще одни воспоминания ученика того же класса, посвященные Учителю.

Предварительные объяснения. Я назвал свою реплику "Мой Арон" — это не попытка приватизации, а извинение. "Мой" — значит, такой, каким я его видел, воспринимал, запомнил. Точнее, каким я его представляю сегодня — через 53 года после окончания школы, когда я сам намного старше того, нашего, Арона. Это извинение за необъективность.
"Ну что вам сказать за Арона?" — говорил наш друг и сообщник, школьный электрик Халфон (мы учились в политехническом и ходили мимо школы в спортзал). "Ваши штучки со светом вам проходили потому, что ни разу не касались уроков Арона Евсеевича. Да-да, не улыбайтесь — после вашего выпуска я эту бодягу прикрыл".
Мы неоднократно проделывали "штучки" со светом в нашем флигеле во время контрольных — вторая смена, на улице темно, и вдруг, когда надо было сверить работы, исправить ошибки, в классе гаснет свет. У нас полное алиби — все сидели, писали. Вызывали электрика. Халфон — ироничный, худенький, с усиками, — никогда не помогал нам делать пакости со светом, но и не выдавал. Нас выводили в главный корпус, а он стоял в коридоре и с ехидцей смотрел в честные глаза каждого из нас. "Где пробки?" — тихо спрашивал у шедшего последним. Через 10 — 15 минут свет загорался, к этому времени мы уже сдавали работы и шли домой.
Директор и завуч хвалили Халфона — "прекрасный работник". Пробки же строго по договору выворачивал некий Артем, известный школьный хулиган. Делал это бескорыстно, так как считал эту акцию остроумной и в какой-то степени героической. Он был младше нас, выполнял поручения с гордостью, для "дела" прогуливал уроки, отпрашивался в туалет, ценил "фразу". Когда Арон за болтовню на уроке "закатал" ему мелом в лоб, Артем встал, обиженный, и просто, но с пафосом сказал: "Арон Евсеевич, Вы нервный, и я нервный. И не забывайте, что здесь второй этаж". Эту фразу Артем повторял множество раз перед каждым, согласившимся слушать. Арон, спокойный и печальный, ответил: "Молодец, хорошо сказал, иди к доске".
"Ну что вам сказать за Арона? (Опять Халфон.) Его любят все. (Тогда еще было не "любили", а "любят".) И ученики, и техперсонал. Арон! Симпатичный. Умница. А главное — артист". Последнее я оценил только через двадцать лет в ресторане "Черное море". Наш классный вожак Миша Гаузнер с ребятами организовали замечательный вечер встречи. Пир горой, и большинство тостов — за любимого Арона Евсеевича, сидящего в обществе трех — четырех учителей на почетном месте. Мой тост ему не понравился — я предложил выпить за его недостатки…
Как только его не называли! "Великий учитель", "гениальный математик"… Да нет, он не Ляпунов и не Лобачевский. Конечно, он прекрасно знал курс математики. Как каждый хороший учитель сего предмета. Но! Он не был бы Ароном,
1) если бы не изменил на свой лад все книжные формулировки в геометрии. Каждая теорема должна начинаться со слова "если", а вторая ее часть — со слова "то". Например, в учебнике планиметрии — теорема о двух перпендикулярах: два перпендикуляра к одной прямой параллельны. У Арона: если две прямые порознь перпендикулярны третьей, то требуется доказать, что они параллельны. Точность и красота! Это уже не математика, это — Арон;
2) если бы не включал в обычное домашнее задание (на завтра — послезавтра) невероятное, просто бессовестное количество задач и параграфов для повторения — и это наряду с новым материалом;
3) если, вызывая к доске, не задавал бы вопросов из любой части пройденного материала — пройденного месяц или год назад. Не знаешь — двойка;
4) если бы не был до неприличия скуп: у доски решишь задачу, ответишь на все вопросы по теории, и вот крохотная даже не ошибка — помарка. Три!
5) если бы в свое свободное время он занимался семейными проблемами, а не рылся в каких-то диких, сложных учебниках, выискивая для нас немыслимые задачи. И задавал их десятками;
6) он не был бы великим Ароном, если бы в нарушение всех правил, рискуя головой, фактически не закончил с нами к началу 10-го класса весь курс школьной математики. И весь последний год обучения мы повторяли всё сначала и решали, решали задачи. Какой еще учитель был способен на такое? Кому это нужно и ради кого?
И, конечно, он был актером — всегда в образе. Такой скромный, тихий-тихий, без улыбки и жестов, подбородок чуть вверх. Выдавали только эдакие чертики в глазах, заметные лишь для очень внимательных глаз.
Надо еще сказать, что Арон картавил. И без этого нет Арона.
"Математика — как капризная женщина: ты ее оставишь на день, она тебя — на год" (читая прямую речь, пожалуйста, картавьте, а кто не умеет — хотя бы грассируйте). Как-то, в трудную для Арона минуту, он дал другой вариант этой сентенции — от своего учителя, но об этом — ниже.
Общеизвестны спортивные достижения Арона — метание мела, а то и журнала в лоб болтающему на уроке. Тот, бывало, обижался. Иногда родители обиженных подавали жалобы на Рашковского — он ведет себя недостойно советского учителя, истязает, оскорбляет учеников, а главное — несправедливо ставит оценки.
Как-то был не урок, а консультация — что это, сейчас не могу сказать. Было полкласса, Арон пришел с опозданием и чернее тучи. "Вот сейчас мне сказали, что я недопустимо оскорбляю достоинство учеников. (Читая, не забывайте картавить, — В. Т.) Я, как и мой старый учитель математики Пинкус Шаевич (или Хаевич, Заевич — я не расслышал отчества, — В. Т.), думаю на еврейском и на украинском языках. На русский я уже перевожу. (Думаю, это его шутка, —
В. Т.) Мне ближе трикутник и коло. Были нелегкие, но советские годы, и Пинкус говорил: "Рашковский, пшла к доске, идиот". Я вам рассказываю, как интеллигентам, о математике, как о женщине, а мой учитель то же самое выражал по-другому, вот: "Математика — це така наука, якщо ты, идиот, попереднего не знаешь, то, идиот, ничого знаты не будешь". После ответа у доски: "Пшла вон на место". Преподавателей не хватало, и Пинкуса заставили читать еще и географию. Бывало, проходило 10 — 15 минут урока, и не находивший себе места Пинкус решительно изрекал: "Диты, мы марно вытрачаем час, де ваши зошиты з алгебры? Рашковский, знимы мапу з дошки".
Слушая это, мы хохотали, один Арон был задумчив, с влажными глазами. Видно было: Пинкус — это его потаенное, источник его служения школьной математике, его горения.
Наверное, Арон любил нас, но точно — доверял. Думаю, он не представлял себе отношений с нами без полного доверия, он не хотел таких отношений. Иногда в классе он говорил такое!.. А это были 1951 — 1953 годы, и никогда он не был выдан! И никогда этому не удивлялся.
Вот случай. Как-то наш дорогой товарищ Миша Лерман (к сожалению, его уже нет с нами) пожаловался родителям, а те уже — в районо, что Арон придирается к нему, ставит тройки, с трудом — четверки при отличных знаниях. В тот день Арон был в образе оскорбленной добродетели, предельно сух, корректен, печален. Губки бантиком. "Лерман, к доске", — чуть слышно произнес он.
Мишка, милый наш толстяк с круглой мордашкой, большими глазами, ставшими еще больше, испуганно выслушал задание, кстати, очень простое, даже элементарное. В классе — мертвая тишина. Арон священнодействовал, огни рампы ласкали его ноги, софиты слепили глаза — это был его день. Бедный Мишка взял мел и молча начал писать выкладки на доске.
"Лерман, говори". Миша аккуратно вытер доску и стал говорить.
"Лерман, пиши". Мишка, слегка озадаченный, взял мел и снова начал молча писать.
"Лерман, говори!" Все это ровным голосом, холодно.
Все повторилось, Лерман стер с доски и начал говорить.
"Лерман, пиши!"
И тут экспансивный Мишка не выдержал — намеленными руками по-русски рванул на груди синюю в полоску "бобочку" (так тогда называлась тенниска) и завопил: "Арон Евсеевич, что Вы от меня хотите?! Это издевательство!" — и кое-что еще. Арон дождался окончания тирады и, не выходя из образа, сказал: "Садись, единица".
Весь класс понимал, что надо было писать и говорить одновременно, но никто не подсказал — все были на стороне Арона.
На встрече по поводу двадцатилетия окончания школы в анкете — некорректный вопрос: "Твой любимый учитель?". И все, все: "Арон Евсеевич". Мало кто добавил еще одно имя. Это нарушало смысл анкеты.
Думаю, присутствовавшим учителям это было не очень приятно, однако, виду не подали. Арон, как и ожидалось, слушал индифферентно, ковыряя вилкой в гарнире.
Классные философы говорили: "Тут ничего не поделаешь, Арон — это Арон" (Витя Аминов). И другой: "Арон неисчерпаем, как атом". Да, он единственный из всех учителей последний вольный урок посвятил нам. Провел он эту акцию торжественно, тепло, она сопровождалась его веселыми шуточками — все хохотали, кроме Арона.
Поочередно, по журналу, он вызывал каждого — и мы рассказывали о своих планах, о своих надеждах перед выходом в большой мир. И мир этот не казался тогда ни большим, ни враждебным.
"Волошин?" — "Буду поступать в медицинский". — "Молодец. Окончишь, потом станешь профессором, не забудь: меня замучила мозоль на правой ноге".
"Лорбер?" — "Хочу в строительный". — "О, построишь мне дачу".
"Маргулис?" — "Я еду в Тбилиси, в художественную академию". — "Учись, получи диплом — покрасишь мне дачу".
"Маликов, ты поступаешь в МЭИ — починишь мне утюг. А Шилин и Чайка посадят на меня самолет".
Я назвал астрономическое отделение физмата: у меня были две грамоты, обещавшие преимущество при поступлении в Одесский университет — как победителю республиканских математических олимпиад. Арон не нашел подходящей шутки, пожал плечами: "К Цесевичу? Пословицу знаешь? "Ночью звезды и луна, днем — …" Сам знаешь, с чем рифмуется". Так я и не знаю: что "днем"?..
В университет идти отговорили, олимпиады не пригодились, но запомнилось, как Арон торжествовал, когда в адрес школы приходили грамоты "Победителю Всеукраинской математической олимпиады": слева — Ленин, справа — Сталин. Все темы урока отменялись, я писал на доске задачи, решать выходили добровольно. На каждой олимпиаде задавалась одна сверхсложная задача. Реши ее — и ты победитель. Справиться с ней Арон никому не предлагал, я писал развернутое решение с объяснениями, затем Арон очень сухо говорил: "Садись, пять".
Второй раз мы отличились с Витей Аминовым — та же процедура, и две пятерки. У нас и так были одни пятерки, и Витя сказал: "Они нам надо?" И был-таки кругом прав.
Наша школьная система образования, скорее всего, не виновата, да и учили нас, уверен, получше, чем следующие поколения, но в школе я был постоянно под стрессом, "малость прибит". Думаю, таких было немало. "Вызовут — не вызовут, отвечу ли?" Даже когда подготовился, опускаю глаза. Наконец, понимаю — пронесло. И — до следующего урока. Конечно, это не проходило даром и для нашего здоровья, и для формирующейся душевной организации. И только уроки Арона Евсеевича Рашковского, отчасти Софьи Яковлевны Гасско (русский язык и литература) не вызывали тоскливого сосания под ложечкой. Уроки Арона — это тепло общения, ожидание чего-нибудь интересного и нового. Даже если не знаешь, даже если двойка — нет боязни, нет стресса, ведь это наш родной Арон, член нашего математического братства.
Сколько наших душевных струн не оборвалось, сколько внес учитель в наши недоразвитые сущности тепла, сколько понятий — о справедливости, бескорыстии, мужской мужественности, преобладании ума над силой, о потрясающей силе мужского шарма.
Мы бывали в гостях у Арона, в довольно тесной комнатке (не знаю, была ли она единственной) на Преображенской, недалеко от Тираспольской площади. Угощал он нас в состоянии эйфорического восторга. Главное блюдо — варенье из райских яблочек, произведение жены. И говорил, говорил… Самозабвенно, даже не картавил — шутка, конечно: мы переставали замечать эту самую картавость.
Какое счастье, что со мной рядом был этот человек — всего два года, но вот мне уже за семьдесят, а я не только не забыл его, он перед глазами. Я пишу это и улыбаюсь, я обнимаю его, он мне мил и дорог.
Я люблю Вас, дорогой Арон Евсеевич!

Владимир ТАЙХ, Москва.

P. S.
Я пишу и думаю — вот бы собрались мы все, ребята, и поставили хоть какой, но настоящий памятник Арону в его и нашей родной Одессе.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.