На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ЧТО ДАЛЬШЕ?


Юре Коваленко исполнилось 75. Даром, что его третий год, как (здесь) нет. Кем, чем он был? Что ни скажу, все будет пошлостью. Однако придется. Он был явлением, в том числе — явлением природы, и к этой формулировке трудно что-то прибавить. Разве дело только в том, что Юрий Андреевич — выдающийся художник? Выдающихся художников на самом деле пруд пруди. А Коваленко — нечто неповторимое, невозвратимое, в единственном экземпляре.
Когда стою меж выпрастывающими энергетику графическими работами на выставке, приуроченной к юбилейному дню рождения (в старом художественном салоне по Екатерининской улице), поневоле задаюсь одним и тем же риторическим как будто вопросом: "А дальше-то что?"
Тот же клинический вопрос повис надо мною в прошлом еще столетии, на исходе 1990-х, визави отчего дома Ю.А. Коваленко в Прилуках. С местной художницей Леной Мирошниченко оказались в дебрях запущенного сада, среди крючковатых антропоморфных деревьев, близ мифологической груши, посаженной еще Юриным дедом — той самой, что Коваленко в разнообразных редакциях воспроизводил на своих пронзительно сочных картинках. Спотыкаясь о буйно заросшие крапивой буераки, подошли к незапертым дверям. Одно время тут обитали бомжи — хата давно без присмотра. Засаленные, лоснящиеся внутренние помещения невелики: справа от входного тамбура — закопченный пенал, типа кухни, с развороченным лежаком-топчаном слева. В темной комнатке сохранилась неказистая мебель, запомнился сиротливый низкий сервант, на котором обнаружилось два — три пузырька из-под снадобий. На стенах — пара выцветших семейных фотографий и какая-то незамысловатая литография или вышивка в рамочке, не привлекшая алчного внимания прежних постояльцев-нелегалов. Пол устилали пустые бутылки.
Вот тогда на пороге заброшенного домишки меня и нагнало навязчивое: "Что дальше?" Хотя странным образом испытывал состояние полного умиротворения и даже счастливого забытья на живописных руинах человеческого вещества.
Что дальше? У меня была какая-то программа, и, покуда она осуществлялась и продолжалась, никаких тревожных мыслей не всплывало. Книга о Юре написана и издана. Благо, он успел ею натешиться. Текст был сделан честно, в огласовке Коваленко, "как есть". Он яростно требовал лишь одного: "Пиши жестче!" Больше ничего, в остальном — самотек. Другой портретируемый, пожалуй, не просто окрысился бы, ознакомившись с результатом, но возненавидел автора до кровожадных судорог. Не исключено, любой другой, но только не он. Коваленко желал правды и ничего кроме правды. Он хотел оставаться и — за чертой — остаться самим собой, запечатленным буквально фотографически, с безжалостными подробностями реалий. Он хотел продолжаться, а не видоизменяться по чужому произволу. Он не желал плодить прилизанных и безликих двойников — ведь если так, то тебя как будто и не было на свете вовсе. И я имею право заявить, что в этом стремлении он очень преуспел. Реалистические, порой до отвращения, снимки пережили оригинал и пойдут дальше. Репутации Ю. К. уже ничто и никогда не поколеблет: он был Художником до мозга костей, и это оправдывает всё.
Потом был издан цветной буклет, на котором тоже остались его автографы. А вот "Последний альбом" графики и стихов Юру уже не застал: издание планировалось как раз к 75-летию. Кто ж знал? Мы все были твердо убеждены в том, что монолитный Коваленко с его здоровой крестьянской закваской и эксклюзивным нравственным стержнем переживет всех нас. Так или иначе, а программа продвигалась, и на Тираспольской, 24, где Юра прожил много лет, появилась мемориальная доска. Проведено несколько посмертных выставок, отразивших творчество Мастера в разнообразных жанрах. Все эти проекты осуществлялись коллективно, совместными усилиями друзей: Евгения Лукашова, Анны Голубовской, Евгения Голубовского, Феликса Кохрихта, Александра Дмитриева, Аркадия Кобзенко, Виталия Абрамова, Михаила Пойзнера и других. Две изумительные выставки устроили супруга и сын Юры — художники Светлана и Андрей Коваленко. Но это неотвязное "что дальше?" по-прежнему не дает покоя.
...Мы оставили за спиной родное пепелище семейства Коваленко. Лена Мирошниченко вела меня широченной сельской улицей, противоположный край которой почти не удавалось разглядеть из-за обилия густой зелени. Хутор Ракитный — периферия Прилук, топографическое подобие нашей Пересыпи, а по конфигурации — скорее, Большой Фонтан или Дача Ковалевского. На каком-то поросшем травой символическом перекрестке забрели в "стекляшку", где под колпаком ретроспективной советской витрины красовалась рельефная сырокопченая колбаса. Ссылаясь на опыт Коваленко, Лена категорически отсоветовала покупать оную закуску, каковая, по ее словам, не раскупалась, а, следовательно, обосновалась на прилавке захолустного Ракитного со времен исторического материализма. Я послушался и взял, как водится, полбуханки ржаного, шмат докторской, склянку горчицы и бутылку сорокаградусной.
Уселись на первой попавшейся полянке, и, пока раскладывали нехитрую снедь, спросил Лену, каким ей видится Юра. Ответила: "Это просто одинокий печальный человек". Все вроде и сказано. Он и в самом деле был очень одинок, но не оттого, что вокруг недоставало людей и любви. У кого — у кого, а у него в этом смысле дефицита никогда не ощущалось, Коваленко знали и любили. Скажу вульгарно: на него всегда был спрос, и в друзья к нему то и дело набивались разные пройдохи и прилипалы. Самое занятное, что к некоторым из этих паразитов он относился довольно снисходительно. Вероятно, эта челядь развлекала его, не представляя опасности, так как не могла "предать" или "разлюбить", по большому счету. Предать и разлюбить могли только близкие люди, которые этого как раз и не могли.
А любили его по-настоящему искренне, истово, случалось, и эгоистично, похозяйски, ревниво. Но все дело в том, что Ю. К. просто-напросто сам отстранялся от тех, кто его любил, понимал и жалел. Может быть, интуитивно, на основе некой не вполне осознаваемой генетической программы.
Он, кажется, держал дистанцию и наступал на горло собственной песне потому, что хотел быть абсолютно свободным. Настолько свободным, насколько это возможно в данном месте и в данное время. Это было необходимым, непременным, непреложным условием роста, перевоплощения художника в Художника. Во имя этого он готов был жертвовать всем, даже любовью.
...Мы подняли ломкие пластиковые стакашки и выпили за Юрия Андреевича, который тогда еще был очень даже жив и здоров. Не собирался по возвращении в Одессу будоражить его россказнями о приходящей в упадок территории детства. Приобретенная в Ракитном водка, естественно, оказалась самопальной, едкой "залипухой", а потому мне стало жаль, что легкомысленно послушал Лену Мирошниченко и отказался от археологической сырокопченой, составившей бы с этим алкогольным суррогатом вполне гармоничный ансамбль. С тем более радостным предчувствием хлебнул этого пойла, занюхал горчицей, вкусно крякнул, глянул на обрамляющую наш лужок буйную растительность, поглощающих оную ясноглазых хозяйских коз и широкоформатное небо. Все было, как на пасторальных картинках Ю. К. Жизнь продолжалась, и навязчивый вопрос "что дальше?" отпадал сам собой.

Олег ГУБАРЬ.
Фоторепродукция Олега Владимирского.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.