На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ПОД БОМБАМИ


Я проснулся. Лампочка под потолком подмигивала, и ей в такт раздавались далекие взрывы и сыпался песок из трещин в потолке. Я лежал у стены в закроме с остатками прошлогодней подпорченной картошки. Рядом со мной спал Боря Брандт, нежно прижимая к себе футляр со скрипкой. Где-то в темноте обширного подвала из радиоточки раздавались звуки метронома. У противоположной стены, там, где были наклонные железные двери с улицы, время от времени раздавался шум от упавших с неба осколков зенитных снарядов, проскочивших между земленосными мешками с песком. Затхлый воздух. Десятки людей кое-как пристроились, чтобы поспать. Если не поесть, то хоть бы поспать! Храп, стоны, какие-то невнятные звуки, плач маленьких детей...
Видно, ночь не кончилась, и не кончилась бомбежка. Я снова заснул. Мне приснилась наша 69-я школа на улице Леккерта, 68 (Большой Арнаутской). Девочка, с которой мы сидели за одной партой, — Неля Шмидт с тонкими черными косичками. Наша парта стояла у окна. За окном виден Старый базар с часовой башней, где только три года не торговали — разбили сквер. Мой товарищ по классу рыжий Боря Герц. Приснился его дом в Шалашном переулке. И то, как мы проектировали калитку для новой площадки у его дома, где раньше был мусорник. Не беда, что калитку сделали иначе! Все равно нас похвалил товарищ инженер! Припомнил я майский утренник в нашей школе. Я там пел новую песню из кино:

Чайка смело
Пролетела
Над седой волной!
Окунулась
И вернулась,
Вьется надо мной!

Ну-ка, чайка,
Отвечай-ка,
Друг ты или нет!
Ты возьми-ка,
Отнеси-ка
Милому привет!

В мае произошло важное событие: наши соседи Соколовские купили пианино! На нем будет учиться играть их дочь Лиля! Лиля моложе меня на четыре года. Мои родители договорились с Соколовскими, что я тоже буду учиться играть на их инструменте. Мой друг Миша Закривидорога (он был старше меня на четыре года) не пошел смотреть на пианино. Они с мамой и бабушкой раньше жили в этой комнате. Однажды ночью за Мишиной мамой приехали. Она была предпрофкома джутовой фабрики. Комнату опечатали, а утром Миша и его бабушка оказались в тесной кладовке.
В том же мае меня повели в знаменитую школу Столярского на экзамены. Экзаменов было два: по слуху и по ритму. На первом я должен был пропеть мелодию, которую сыграли на инструменте. На втором — нужно было правильно простучать на крышке фортепьяно, точно повторив рисунок стука. Оба экзамена я успешно сдал и был зачислен учеником по классу фортепьяно.
Короче, я перешел в третий класс обычной школы и с первого сентября становился учеником первого класса музыкальной школы. К сожалению, события того лета все изменили — началась война!
Где-то рядом со мной спали дед и бабушка, мамина старшая сестра — тетя Аня — с дядей Бо и их дети: Тала и Вика. Тала была на год старше меня, а брат Вика — моложе на три года. Моих родителей не было. Они находились в консервном институте, где папа был доцентом. Его назначили начальником группы самозащиты. (Что это такое, я не знал.) Они меня сюда, на Жуковского, 36, привели, а сами ушли в институт. Мы жили по соседству, на углу Бебеля и проспекта Шмидта (Еврейской и Александровского проспекта). Рядом с нами на проспекте находилась авиаспецшкола. Наверное, меня оставили у дедушки, чтоб я не мешал родителям в сложных военных делах. Так продолжалось несколько дней.
Я снова заснул. А когда проснулся, репродуктор сказал: "Угроза воздушного нападения миновала. Граждане! Отбой воздушной тревоги! Отбой воздушной тревоги!"
Потихоньку все начали выходить из подвала во двор. Был яркий день. Несколько пожилых мужчин прошли через ворота на улицу. В подворотне стоял дежурный с противогазом, надетым наискосок, и в кепке. Те, кто вышел, осмотрели мешки на железных дверях подвала. Кое-где мешки были пробиты осколками, и из них сыпался песок. Тотчас были вызваны женщины с иголками, чтобы починить мешки.
Мы с дедушкой пошли проведать его приятельницу, жившую в двухэтажном флигеле во дворе. Приятельницу звали мадам Эйчес. Ее покойный муж до революции представлял фирмы, поставлявшие фаянсовые строительные изделия, и можно было поглядеть большие альбомы на мелованной бумаге с образцами их продукции. Старушка ходила с палочкой. Ей и с первого этажа было сложно куда-то выбираться, и она оставалась у себя в комнате. И у нее, и у других окна крест-накрест заклеивались полосками газетной бумаги, чтобы стекла кого-нибудь не поранили, если их выбьют.
Уже два часа не было воздушной тревоги. Люди осмелели и расползлись по своим квартирам. Они разожгли примусы и "грецы" и начали готовить еду. Мы с дедом и бабушкой поднялись на третий этаж и тоже начали готовку. И тут вдруг без объявления воздушной тревоги начали стрелять зенитки. Потушив примусы, все помчались вниз по лестнице. Выскочить из парадного и пробежать десять — пятнадцать шагов до спуска в подвал было невозможно: во дворе осколки сыпались сплошным дождем. У задней двери парадного скопились несколько десятков человек. Кто в чем! Я видел Борю в коротеньких штанишках, тех, что сейчас зовут шортами, со скрипкой на двух пальцах одной руки и со смычком в другой. Он прислонился к стене, разрисованной под "теплый" мрамор. (Тогда все парадные были красивыми, а сегодня...) Очевидно, налет застал его во время упражнений на скрипке. А у нас тоже была скрипка! Мой папа играл на ней.
Когда, наконец, обстрел немного поутих, все осторожно стали перебегать в подвал. Осколки продолжали сыпаться, но не так густо. Я хотел подобрать большой осколок, но дедушка на меня закричал, и я побежал в погреб.
В подвале мы с Борей опять засели в закром. Он так же бережно держал свою скрипку. Снова усилилась бомбежка. Стены дрожали. Опять сыпался песок с потолка. Вдруг погас свет. Женщины закричали, кто-то приказал им молчать. Кто-то зажег свечу. А метроном продолжал отмерять время...
Свеча оплыла. От нее остался маленький огарочек. Вдруг загорелся свет! Через непродолжительное время репродуктор известил: конец налета. Никто не торопился наружу. Все тихо сидели на своих местах. Сколько так прошло времени, я не скажу, но вдруг Боря закричал: "Тетя Поля! Здрасти, тетя Поля!"
Действительно, рядом с нами стояла моя мама. Я бросился к ней. Тут же подскочили дедушка и бабушка, а за ними тетя и дядя. О чем они говорили, я не обратил внимания. Я все стоял и обнимал свою маму.
Потом, я помню, мы шли по темной улице Жуковского. На следующем квартале трамвайные провода лежали на земле, а здание радиотеатра догорало, разрушенное до основания. (Сейчас оно отстроено — в нем располагается Дворец культуры им. Леси Украинки.) Подошли к улице 10-летия Красной Армии (Преображенской) и по ней отправились в консервный институт...

Вадим КОРОБ.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.