На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

МЕЛОДИИ ЕВРЕЙСКОГО ДЕТСТВА В СЕМЬЕ СОВЕТСКИХ ИНЖЕНЕРОВ


Сколько себя помню, меня окружала музыка. Сначала старый патефон с пластинками Апрелевского завода и по радио "Концерт позаявка" - так я, пятилетка, это называла. А потом появился телевизор "КВН" с линзой, стоявший в углу у окна "большой" 12-метровой комнаты в коммунальной квартире на 6-м этаже (без лифта) большого утюгоподобного серого дома на Малой Подьяческой улице. В моем детстве все, что меня окружало, пело и играло... О гаммах, которые я, как всякий еврейский ребенок, должна была выводить на пианино, мне почему-то не хочется вспоминать. Хотя, конечно же, в минорных расходящихся гаммах было что-то хватающее за душу, но так глубоко, что...
уж лучше поставить старенькую хрипящую пластинку на диск старенького же патефона или - радиолы... А какая она, необыкновенная, чарующая атмосфера музыкальной школы, когда из всех классов несутся самые разные мелодии на всевозможных инструментах, и это рождает незабываемый "согласный разнобой", мелодии "музыкального братства". Вспомните разнобой оркестра перед началом оперы - и ту необычайную атмосферу, которую он создает...
У нас дома было много пластинок. Очень мы любили слушать еврейские песни в исполнении Александровича и Шульмана... Сейчас уже не вспомнить всех исполнителей, только мелодии остались в туманных закоулках памяти, но вот Александровича и Шульмана я в свои шесть - семь - восемь лет, знала хорошо. И песни их тоже распевала, хотя и без слов. Ведь все мои любимые песни были на идиш!.. Конечно, кроме того, слушали и итальянские песни-баркаролы, арии, классику... Много классики... Но это уже позже, когда появились долгоиграющие пластинки.

* * *
С идиш у меня были сложные отношения. Мои родители (а еще больше - бабушка с дедушкой, жившие в Одессе, к которым мы ездили каждое лето) говорили между собой на идиш. Но почему-то нас, детей, не учили хотя бы понимать. Наверно, считали, что мы сами научимся, сами "схватим с воздуха". Не "схватили", так в воздухе витать и оставили... Разве что какую-то сотню слов схватили. Впрочем, начав учить иврит, я безошибочно узнавала с детства слышимые, пусть и немного по-иному звучащие, слова - ведь в идиш почти четверть слов пришла из иврита; стало быть, не все пропало втуне, что-то впиталось. Но этого слишком мало для понимания, тем более - для общения, а жаль! Такой богатейший культурный пласт прошел мимо меня, вернее - я проскочила мимо... Мы в раннем детстве, как ни странно, лингвистической любознательностью не отличались, да ее в сороковые - пятидесятые годы никто и не пытался стимулировать. Интересно, что по малости лет я воспринимала идиш, вернее, непонятную речь моих родителей на идиш, как то, что они "старенькие" и потому говорят "так непонятно". "Старенькие" мои родители (маме тогда было меньше, чем нынче моим детям) и не пытались нас разубеждать. В Ленинграде идиш тогда не был на слуху. Зато в Одессе, где жили бабушка и дедушка, евреев было много, и идиш буквально воздух был напоен и пропитан, но мы постоянно играли со сверстниками, и нам было не до идиш.
В пять лет на даче детского садика (кажется, в Сиверской) я вдруг узнала, что мы евреи. Это мне открыла моя ровесница, а потом подтвердил папа. Интересна реакция воспитательницы. Я была обескуражена, что я "не такая, как все": в детстве "как-у-всехность" кажется важной и необходимой (жаль, что не у всех это ощущение манящей "как-у-всехности" избывается с возрастом...). Но та же девочка мне сказала: "Ты не расстраивайся! Евреи тоже хорошие люди!" Услышала эти слова наша воспитательница и говорит: "Не говорите глупостей!"
Как бы то ни было, свое еврейство я так и не научилась воспринимать как нечто очень позорное, как "какие-то глупости". Но элементы "согбенных плеч и втянутой головы" впитались из окружающей атмосферы в мое сознание, да и в поведении присутствовали, их не могло не быть. Когда я училась в первом классе, наша первая учительница Варвара Петровна решила заполнить страничку классного журнала о личных данных учеников - и именно графу "национальность" - на классном собрании с помощью гласного опроса-переклички. Почему-то все наши еврейские девочки (это был период раздельного обучения, и 4 года я отучилась в женской школе) назвали себя русскими, что никакого удивления у Варвары Петровны не вызвало. Когда до меня дошла очередь, я простодушно проинформировала и Варвару Петровну, и соучениц, что я еврейка. Тут она подняла голову и сквозь очки удивленно поглядела на меня, повторив в несказанном удивлении: "Еврейка???" - "Да, еврейка..." Теперь уже на меня воззрился весь класс. Я почувствовала, что сказала что-то не совсем обычное, может, даже не совсем приличное, и покраснела, но не могла понять, почему я должна сказать то, что не соответствует действительности.
Вот так я и росла - в атмосфере непонятного идиш, чарующих еврейских песен и неприкрытого антисемитизма "ленинградского разлива" 40 - 50-х годов, на мое детское восприятие - не очень страшного, но очень неприятного...

* * *
Имя Михоэлса я впервые узнала в промозглый тусклый зимний день, 13 января 1953 года. Родители, конечно же, произносили его, но - шепотом (чтобы дети, не дай Б-г, не услышали, вопросов опасных не задавали), и прежде я не слышала от них этого имени. При этом не могу не вспомнить две пластинки со стертыми этикетками и, как мне теперь представляется, не Апрелевского завода: припоминаются жалкие остатки надписи латиницей на блекло-синем фоне... Позже я узнала, что на пластинках были записаны сцены из спектакля "Путешествие Вениамина Третьего" театра ГОСЕТ в исполнении Михоэлса и Зускина.
У нас дома был маленький приемничек бирюзового цвета, может, что-то вроде репродуктора, сейчас уж и не вспомнить, да и значения не имеет. Мы с братом учились во вторую смену и в то утро как раз сидели за завтраком. Вдруг из этого бирюзового приемничка раздался торжественный громкий голос Левитана: "Передаем сообщение ТАСС!" Мама тут же выводит громкость до нуля, а я говорю: "Важное сообщение!" - "Ничего интересного!" - с плохо скрываемым раздражением говорит моя мама. Так и пришла я в школу в полнейшем неведении о происходящем. А класс гудит в возбуждении, все обсуждают подлые деяния еврейских врачей-вредителей, которые нашим вождям Жданову и Щербакову дали вместо лекарств яд, когда они заболели простым гриппом, из-за чего они впоследствии умерли. После уроков наша Варвара Петровна устроила классное собрание и задала вопрос: "Кто знает, какое важное сообщение передали сегодня по радио, что произошло важного в нашей стране?" Поднялся лес возбужденно качающихся детских рук, все стремились ответить на вопрос учительницы. "Да, девочки, правильно! Раскрыта вредительская группа врачей, которые вредительским лечением доводили наших вождей до смерти". - "И все эти врачи - евреи!" - "Нет, не все, но почти все! Вы должны понять, как важно для всех быть бдительными!"
С тех пор слова "бдительность" и "вредительство" для меня так и остались зловещим сигналом, а главное - символом тех страшных дней. Надо ли говорить, что мне пришлось сидеть и молчать: не только и не столько потому, что из-за маминого стремления уберечь нас от травмы я оказалась единственной неинформированной, но и потому, что обвинение не просто "врачей-вредителей", а всех евреев во вражеских намерениях по отношению ко всему советскому народу придавило меня к земле, пригнуло голову и свело в каком-то неприятном ощущении скулы. Это ощущение я запомнила на всю жизнь...
Придя домой (родители еще не вернулись с работы; очевидно, и у них устроили по этому случаю профсоюзные собрания после рабочего дня), я уселась возле кухонного стола и взяла в руки газету "Смена", а там на первой странице - "Сообщение ТАСС" и комментарии к нему. Нет нужды цитировать уже цитированное многократно, тем более - из прочитанного я не все запомнила. Но вот что запомнилось: "Вовси на допросе заявил, что был завербован и послан известным еврейским националистом Михоэлсом". Тогда это имя в моем восприятии зазвучало необычайно зловеще, как и упоминание об американской еврейской благотворительной организации "Джойнт".
"Бдительность, вредительство" - вот звукоряд того страшного периода моего детства...
О моем восприятии болезни и смерти Сталина ничего нового не добавить. Скажу только, что сообщение о болезни великого вождя по тому же бирюзовому приемничку мы услышали в понедельник, как раз назавтра после празднования моего десятого дня рождения. Это событие и то, что ему сопутствовало, очень сочеталось с промозглым мартом, пронизывающим до костей традиционной питерской сыростью. Эти серые дни под низким серым небом и уже упоминавшийся выше зловещий звукоряд... Помню, как я и еще две мои одноклассницы стояли на углу Средней Подьяческой, у решетки канала Грибоедова, и одна, Верка Журавлева, очень авторитетно говорила, не глядя на меня: "Это все врачи-евреи. Он заболел гриппом, пошел к ним, а они ему дали какое-то якобы лекарство, чтобы он заболел инфарктом, - вот он и заболел!" Что я могла ответить на этот высокоученый вывод общественности из коммунальной кухни?..
...А утром 4 апреля мама, необычайно радостная, разбудила меня со словами: "Только что передали, что врачи невиновны, их оправдали!!!" - и принялась целовать меня. Надо ли говорить, что по этому поводу никаких экстренных классных собраний наша Варвара Петровна не устраивала, никакой информации об этом до учениц она не донесла? Но что нам классные собрания и Варвара Петровна, если на улице такое яркое апрельское солнышко и такую задорную песню выводит капель?! Не с той ли поры я полюбила апрель в Ленинграде и капель стала для меня символом возрождения, радости жизни?..

По крышам сосульки
развесил апрель,
О чем-то веселом
вещает капель,
Морзянку отстукивая
о панель...

* * *
С "алеф-бетом" и еврейской древней историей я начала знакомство в летние каникулы в Одессе по книжкам, которые мне доставал мой любимый дедушка Мойше Хейфец, когда мне было 11 - 12 лет. Это были старые дореволюционные книжки с обильной россыпью по страницам твердых знаков и "ятей", а также толстый том историка Дубнова.
С тем же периодом связано еще одно "одесское" воспоминание. В 1954 году отмечалось 300-летие воссоединения Украины с Россией, в одесском парке им. Шевченко был по этому случаю установлен памятник Богдану Хмельницкому. Дедушка мне под большим секретом рассказал, что на самом деле этот "герой" более всего прославился еврейскими погромами, пролив со своими "бравыми казаками" еврейской крови едва ли не столько же, сколько Гитлер (да сотрется его имя!), разве что технических возможностей было поменьше. Оказалось, что в память о погибших в особо кровавой и зверской уманьской резне, учиненной бандами Хмельницкого, украинское еврейство ежегодно отмечало пост (дату не знаю, только помню, что это должно быть то ли между 17 тамуза и 9 ава, то ли близко). В 1954 году, когда "весь советский народ собирался торжественно отметить великую дату воссоединения Украины с Россией", раввинам и в голову не пришло отменить этот пост. Но КГБ об этом не забыло, и главные раввины украинских городов, в том числе и Одессы, были "вызваны, куда следует" и допрошены: по какому праву они вместо всенародного торжества намерены поститься? Что было дальше, что ответили раввины, мне, 11-летней девчонке, так и не сказали... Наверняка еще живы те, кто мог бы пролить немножко света на развитие этой истории.
Мой дедушка в те дни оставался (по нашим понятиям) глубоко верующим человеком, стараясь в субботу ничего не делать. Уж не помню, как он устраивался с пищей, которую бабушка готовила в субботу, и вообще с кашрутом. Что до законов кашрута, то я вплоть до приезда в Израиль знала только, что нельзя смешивать мясное с молочным: особое спасибо - Шолом-Алейхему и его произведениям, которые приблизительно в это время появились в СССР и, естественно, у нас в доме и которые я читала и перечитывала (разумеется, в переводах на русский) с огромным наслаждением.
Мне рассказали, что после войны в Одессе была - "по просьбе трудящихся", естественно! - закрыта синагога, которая располагалась недалеко от дома дедушки, на улице Пушкинской (там разместили Госархив; конечно же, народ испытывал острую необходимость именно в этом здании). Единственная оставшаяся в городе синагога находилась на Пересыпи - добираться туда надо было двумя трамваями. Естественно, ездить каждую субботу старый больной дедушка был не в состоянии. Но евреи нашли выход. На улице Жуковского, в подвальчике, где только верхняя половина окна поднималась над землей (помнится, в те годы в Одессе было немало таких комнат) жил реб Гедалья. В своем тесном подвальчике он и собирал по субботам миньян. Вот туда-то и ходил молиться дедушка. Помню скептическое отношение к этим походам к реб Гедалье со стороны взрослых нашей семьи, а за ними следом - и детей. Помнится, что произносились насмешливые слова о фанатизме вперемешку с заботой о дедушкином здоровье. Дедушка только добродушно смеялся и не спорил, продолжая делать свое дело.
Надо ли говорить, что в нашей семье знали о еврейских праздниках? На Пурим пекли "гоменташи" с маком, у мамы они были очень вкусные - таких я более нигде не едала. И про "хануке-гелт" мы знали, хотя не помню ни пончиков, ни картофельных оладьев в эти дни. А на Песах мы сами дома пекли мацу. Это происходило в воскресенье, когда соседи уходили из дома. Помню, как мама замешивала тесто, мы, дети, "держали" каждый по порции, усиленно уминая двумя руками, а папа особым колечком делал характерные полоски на раскатанном пласте. Это у него очень ловко получалось, и мы любили смотреть, как артистично и залихватски он это делает. Как-то в неурочное время соседи вернулись домой, а в духовке допекались последние пласты мацы. Папа тут же выключил плиту... А маца наша "самопальная" - ох и вкусная же она была!..
Но что же советские песни, тот же Вано Мурадели, Исаак Дунаевский?.. Где она, раздольная русская песня, задорная или несколько минорная украинская? "Зовущие к новым свершениям" пионерские и комсомольские песни? Конечно, и они создавали своеобразный звуковой фон моей детской жизни, то лиричный, то насмешливый, звуча по радио, по телевизору, в кино, на пионерских сборах... А русские и украинские песни у меня в памяти связались с вечерними предзакатными пейзажами, которые я созерцала из окна поезда, когда ехала по пути Ленинград - Одесса, с ритмами стука колес поезда... А рок-музыка, те же "Битлз" и прочие - это уже не детство, это позже... И не на Малой Подьяческой, а в отдельной квартире на Торжковской...
Вот такая она, музыка моего советского, но в то же время еврейского детства...

Фаня ШИФМАН.

(Публикуется с сокращениями с любезного разрешения редактора сетевого журнала
"Заметки по еврейской истории" Е. Берковича.) http://www.berkovich-zametki.com/Zametki.htm

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.