На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

СОКРОВЕННАЯ МОЛИТВА ЯНУША КОРЧАКА


Лея АЛОН (ГРИНБЕРГ) "Заметки по еврейской истории"

Кажется, какая-то неведомая сила влечет их вверх, от земли к небу. Тонкие фигурки детей прильнули к Корчаку, слились с ним, стали частью его. А он почти вровень с ними. Как он сказал однажды о детях: "Надо подниматься до их чувств. Подниматься, становиться на цыпочки, тянуться. Чтобы не обидеть". Только голова Корчака выделяется среди детских голов — голова отца, учителя, друга. И глаза, знакомые корчаковские глаза, с этой навечно застывшей в них болью. И рука, большая сильная рука, которая в жизни была хрупкой и нежной, но могла накормить, защитить от зла, подарить радость после потерь, выпавших на их долю. Она, эта рука, обнимала их всех, как обнимает сейчас, прижав к груди, в скульптурной группе Баруха Сацкиера на одной из аллей Яд ва-Шем. Ее тепла могло хватить на всех детей Земного шара, но это было последнее объятие перед разлукой. Больше он ничем не сможет им помочь, только разделит с ними их участь и вместе с ними уйдет в вечность...

Он берег их, пока можно было беречь, скрывал от них правду, пока можно было скрывать. Пятого августа 1942 года был получен приказ о депортации — и правду уже невозможно было скрыть. Но и тогда, собирая детей в дорогу, готовя их в последний путь, он пытался скрасить эти минуты: говорил, что едут в деревню, дал доесть завтрак, помогал одеваться.

Когда-то Корчак писал, что детям нельзя преподносить сюрпризы, их следует заранее предупреждать, будут ли стрелять: если да, то когда и как. Так он писал, когда речь шла всего лишь о спектакле, сейчас он хорошо знал, что ждет их, его детей, но как мать, которая, забыв о себе, утешает ребенка, искал в душе силы, чтобы поддержать их. Он и Стефания Вильчинская, и те немногие воспитатели, которые поднялись с ними в вагон, везущий в Треблинку…

Его прадед с материнской стороны был странствующим стекольщиком. Януш Корчак, вспоминая о нем, писал: "Я рад этому — стекло приносит свет и тепло". Варшавский Дом сирот, который он возглавлял, был маленькой планетой, на которой дули чистые ветры, а стекло дарило свет и тепло. Но мир, отравленный ненавистью, приблизился вплотную, и уже ничто не могло защитить...

В Януше Корчаке всегда были сильны впечатления детства, и особенно явственно какие-то эпизоды проступали в старости, в последние месяцы жизни. За окном стоял немецкий часовой, дети спали, а он писал дневник, и в нем прошлое соседствовало с настоящим. Он чувствовал: пишется легко и даже создается впечатление безопасности, как будто ты — в глубоком тылу, хотя тыла уже давно не было. Дом сирот перевели на территорию гетто, и теперь он жил по законам гетто. Вокруг царили голод, холод, смерть. Днем Корчак занят детьми, ночью — пишет, спасаясь от мучительных снов, вобравших в себя весь ужас происходящего.

В его воспоминаниях нет последовательности. Они приходят неожиданно, озаряют тихим светом давно забытые мгновения, заставляют заново осмысливать пережитое. Что он пишет: дневник ли, мемуары, биографию или просто подводит итог прожитому? Разве имеет значение, к какому жанру относятся его воспоминания? Главное — успеть написать и сохранить написанное. Удастся ли? Дойдет ли или погибнет в огне войны, как гибнут люди? Он отбросил от себя эти мысли, вновь взялся за перо. "Жизнь — это действительно огонь: начинает гаснуть, хотя топлива еще масса, затем вдруг вспыхивает снопом искр и ярким пламенем, а уже потом догорает. И гаснет. Жаркий осенний день и понимание того, что это уже последнее холодное июльское утро, неповторимое".

Какой удивительный дар — память. В книге "Когда я снова стану маленьким" он назвал память волшебным фонариком. И сейчас чувствует, как исчезают границы между прошлым и настоящим. Вот он возвращается вместе с товарищами из школы. Они задержались возле казарм русской армии, чтобы посмотреть, как тренируются конные казаки. И вдруг в голову еврейскому мальчику полетел камень, кровь текла по лицу, мальчик даже не вытирал ее, а камни продолжали лететь. Он помнил эту сцену долгие годы: окровавленное лицо еврейского ребенка и летящие камни, от которых некуда спрятаться. Спустя годы он написал об этом рассказ "Шрам". Да, шрам на голове зажил, но навсегда остался в памяти сердца, вместе с чувством горечи, навеянным этой сценой.

Тогда он уже знал о своем еврействе. Ему было всего пять лет, когда сын домашнего сторожа дал ему почувствовать, что он другой, не такой, как мальчишки вокруг, и этот намек породил в детском сердце растерянность и страх. И вот еще одно, совсем раннее воспоминание. Отец привел его в Большую синагогу в Варшаве. Она была полна яркого света. Вокруг были мужчины в талесах (талес, талит — молитвенное покрывало. — Прим. ред.). Он впервые видел эти одеяния. Люди молились, а он, ребенок, дрожал от страха, не понимая, что происходит. И почувствовав его волнение, отец вывел сына из синагоги и сказал странным голосом: "Ты еврей!". Не раз потом он возвращался к тому далекому воспоминанию, и всегда ему казалось, что отец оборвал себя на полуслове: что-то не договорил. Как видно, побоялся, что сын еще слишком маленький — не поймет.

Когда он писал рассказ "Моисей" — из цикла "Дети Библии", осмысливая детство пророка, вдруг вспомнились слова отца. Только теперь они преломились в его сознании, как напутствие, и неожиданно связали с Амрамом, отцом Моисея. И два таких далеких друг от друга образа: его отец — ассимилированный еврей, и отец Моисея, впитавший в себя еврейство с молоком матери, провожая своих сыновей в жизнь, говорят им одни и те же слова: "Помни, что ты родился евреем!". И кажется ему, что он слышит ответ Моисея: "Я буду помнить, отец". Да, он убежден: иначе сын не мог ответить отцу.

Он сам не говорил отцу этих слов. Отец рано умер, но он еще очень долго не говорил их самому себе... Корчак никогда не отказывался от своего еврейства, но, быть может, до конца не представлял, как глубоко оно в нем. Оно было сутью его души. Это он понимает сейчас, оглядываясь на прожитые годы. Уже в пять лет Корчак задумывался над вопросом, как сделать, чтобы не было в мире голодных, грязных, больных детей. Ему казалось, что боль о чужом горе родилась вместе с ним. От кого в длинной цепи его предков перешло к нему это восприятие жизни? В книге "Как любить ребенка" он написал: "Есть дети, которые несут груз не только своих лет, но — глубоко в душе — бремя многих поколений. В конвульсиях их мозга зафиксированы сотни лет страданий". Он сам и был таким ребенком.

Несколько поколений отделяли его от прапрадеда Йосефа и его жены Сары — двух сирот, вставших на ноги благодаря заботе еврейской общины, но несмотря на расстояние, разделявшее их, они были близки ему. Не от них ли в нем эта ранимая, тонко чувствующая душа, с которой он пришел в этот мир, душа, открытая человеческому страданию? Но почему же только от них? Разве мало страждущих было в длинной цепи его предков? Ну а он сам, так рано познавший горе утраты и тяжесть жизни, когда со смертью отца рухнул мир мальчика из благополучной семьи варшавского адвоката? Подобно тому, как небо зовет птицу в полет, как ветер вольных просторов манит лань, как рвется к свободе заключенный в клетку лев, так еврейская душа всей сутью своей откликается на страдание. И не об этом ли думал он, когда писал все в той же книге "Как любить ребенка": "Ты говоришь: "Мой ребенок". Нет, это ребенок всех — матери, отца, дедов и прадедов. Чье-то далекое "я", спавшее среди предков, чей-то истлевший, давно забытый голос вдруг зазвенел в твоем ребенке".

В эти последние месяцы он все чаще думает о жизни и смерти: "Дух томится в тесной клетке тела. Люди ощущают и рассматривают смерть как конец, а она ведь продолжение жизни, другая жизнь. Если не верить в душу, то знай, что тело твое будет жить, как зеленая трава, как облако. Значит, ты являешься лишь водой и прахом". Если не верить в душу... Кто знает, может, вспоминал он в эти минуты слова из утреннего благословения еврея: "Душа, которую Ты даровал мне, чиста".

Его всегда поражали дети, чистота их душ. Профессия детского врача столкнула с ними, маленькими пациентами, порой покидающими этот мир, не успев повзрослеть. И глядя на уходящего из жизни ребенка, он задумывался над вопросом, откуда в такие минуты в маленьком существе это достоинство и мудрость, вместе с тем его поражало, с какой безжалостной силой разрывает младенец материнское чрево, вырываясь на свет, будто зрелый плод, подготовленный к новой реальности.

Нет, мир не создан по воле слепого случая. И мысль человека, жадно устремляясь к высотам, ищет ответ на вопрос о Б-ге. Всю свою жизнь он ищет путь к Б-гу, но это мучительный поиск. У него были минуты сомнений, когда казалось: единственное, что осталось, — колебание и скепсис. И тогда он с болью писал: "Сохрани я чистую веру в Б-га, я бы молился о спасении мира, где страдают, прежде всего, дети". Но то были колебания ищущей души, которая не склонна принимать чьи-то истины за свою. "Мне осталась вера в Б-га и молитва. Этого я твердо придерживаюсь, так как без этого жить нельзя". Эти слова он написал не в последние месяцы жизни, когда на глазах рушился мир, и человек в страхе искал защиту и просил Б-га о помощи, но задолго до этого.

В 1922 году Корчак написал эссе "Наедине с Г-сподом Б-гом". "Восемнадцать молитв для тех, кто не молится". Читаешь эти молитвы, и кажется: вот он приложил стетоскоп к сердцу каждого из восемнадцати, чтобы прослушать его биение, а услышал — невысказанную мольбу о помощи. У каждого из них свой голос, своя мечта, своя просьба: у мальчика и у девочки, у матери и у ученого, у озорника и у бунтаря... Восемнадцать молитв — один длинный диалог, за которым угадывается его собственные раздумья о Б-ге, его поиск. Он — то вопрошает, то бунтует, то молит о помощи, то спорит…

Незадолго до этого он потерял мать. Эту рану он нес в душе всю жизнь. Матери Корчак посвящает множество прекрасных строк. "Песнь песней, которую поет материнская любовь. Радостная песнь — она как источник, бьющий из скалы, как ман, нисходящий с небес, как гора Хермон, возносящаяся ввысь. То не арфы и флейты звучат — то поет само материнское сердце".

Так он пишет в рассказе "Моисей", вспоминая Йохевед — мать Моисея, которую переполняет радость от рождения сына. Она не думает, не может думать в эти минуты, что еврейский мальчик не имеет права родиться на свет, и по приказу фараона его ждет смерть... Как часто все это повторялось в еврейской истории! И, кажется ему, нечто подобное приближается вновь...

Случайно ли Корчак выбрал число восемнадцать? Восемнадцать молитв — подобно восемнадцати благословениям — в ежедневной молитве, с которой религиозные евреи трижды в день обращаются к Б-гу. Мог ли он, выросший в еврейской, пусть даже ассимилированной семье, не знать свои собственные источники? И дед Цви — Хирш Гольдшмидт, и отец, и брат отца были гордыми евреями, активными пропагандистами еврейского просвещения. "Из отчаяния, которое идет рука об руку с надеждой, из горя и забот, из тоски и страдания, пробивается вера в Б-га. Подлинная вера больше, чем просто отголосок традиции. Это творческое состояние, это событие. Это акт всего человека, его духа, воли, сердца", — пишет Корчак…

В каждой жизни есть своя путеводная нить. Его вела любовь к детям, к самым беззащитным и страдающим из них: детям-сиротам, детям бедняков, познавшим нищету, болезни, несправедливость. Как и его дед Хирш Гольдшмидт, чье имя в приближенном к польскому звучанию — Хенрик — дал ему отец, он выбрал профессию детского врача. И казалось: нашел свою дорогу. Побывал в Берлине, Париже, Лондоне для усовершенствования своего врачебного искусства. Но встреча с детьми пробудила в нем много мыслей о воспитании. Он чувствовал: его взгляд на воспитание отличается от общепринятого.

У него рождаются свои педагогические концепции. Бабушка в детстве называла его философом. Он начал писать.

Уже в первой повести "Дети улицы" Корчак определил направление будущих книг: вопросы воспитания. Летом он работает в лагере для еврейских детей. Эти большеглазые, полные жизни и интереса к ней мальчишки станут героями его книги "Моськи, Йоськи и Срули". А через два года после работы в летнем лагере с польскими детьми появится его книга "Юзьки, Яськи и Франки". Он в полной мере ощущал себя польским писателем, польским педагогом и искал общечеловеческое средство помочь всем страдающим детям. Он убежден: "Нет смысла устраивать революции, не подумав сначала о ребенке".

Больница, где он работает детским врачом, фронт — первый раз он был мобилизован как врач в русско-японскую войну, лагерь для еврейских детей, лагерь для польских детей, первые книги о детях, раздумья о проблемах воспитания... После долгих колебаний Корчак оставляет медицину и решает посвятить себя воспитанию детей. Он вместе с архитектором работает над проектом будущего здания Дома сирот, которое создается на деньги еврейской организации "Помощь сиротам". Ровно через год, в 1912 году, Корчак вместе со своей помощницей Стефанией Вильчинской переступит его порог. Он еще не знает, что Дом сирот, где он и директор, и воспитатель, и врач, станет единственным его пристанищем до конца жизни. Отсюда он дважды будет призван в армию, но вернется в родные стены, где его с нетерпением и любовью ждали и воспитатели, и дети. Отсюда ровно через тридцать лет Корчак, Стефания Вильчинская и все работники приюта вместе с детьми уйдут в свой последний путь...

Но все это впереди, а пока Корчак горит желанием поскорей окунуться в работу. Да, это именно то, о чем он мечтал: построить дом для детей-сирот и помочь им стать людьми, войти в жизнь, не испытывая чувства униженности. Пришло время, когда он, наконец, сможет воплотить свои идеи на практике, разработать свою педагогическую систему. Корчак много времени проводит с детьми. В рабочей одежде, он по пятницам моет им голову, подстригает ногти, учит чистить ботинки. Слушает их, наблюдает за ними, пытается постичь детские души. Но первая мировая война неожиданно прерывает его работу: Корчак отправлен на фронт. Врач, капитан польской армии, в мыслях — он воспитатель, в мыслях — он не расстается со своими детьми.

В полевых госпиталях, под грохот орудий, в минуты коротких привалов где-то на поляне, иногда на пеньке Корчак пишет книгу о душе ребенка, тайне тайн, в которую непросто проникнуть: "Ребенок — это пергамент, сплошь исписанный иероглифами, лишь часть из которых ты сумеешь прочесть... Ребенок и бесконечность. Ребенок и вечность. Ребенок — пылинка в пространстве. Ребенок — мгновение во времени... Твой мотылек над бурлящим потоком жизни, как придать ему твердости, а не снижать полета, как укрепить его крылья, а не подрезать их?". Вопреки войне, олицетворяющей зло и насилие, рождается произведение, наполненное теплом и светом. Корчак учит любви к ребенку. Он так и назвал свою книгу — "Как любить ребенка".

И невольно вспоминается Сент-Экзюпери и его "Маленький принц". Сент-Экзюпери летал над землей, охваченной войной, где страдали и гибли люди, где тысячи маленьких принцев задыхались в газовых камерах, и тоже писал о любви к человеку и ответственности за него. И корчаковский король Матиуш, осиротевший ребенок, который видит всю несправедливость мира и мечтает доверить его исправление детям, Матиуш с его поиском друга, устремленностью к добру, через годы и расстояния посылает свой духовный привет Маленькому принцу... И Маленький принц, словно откликаясь, повторяет грустные и прекрасные слова мудрого Лиса: "Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил".

(Окончание следует.)

Печатается по публикации в сетевом альманахе "Заметки по еврейской истории" —
с любезного разрешения редактора Евгения БЕРКОВИЧА.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.