На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ХОБАРТ ЭРЛ: «В ДЕНЬ ГОРОДА ОДЕССА УСЛЫШИТ ПРАЗДНИЧНУЮ ПРОГРАММУ»


Завершение концертного сезона — всегда повод остановиться, перевести дух, подвести какие-то итоги. Сезон Одесского национального филармонического оркестра выдался очень насыщенным. И разговор с его художественным руководителем, известным дирижером, заслуженным артистом Украины Хобартом Эрлом мог коснуться самых разнообразных аспектов жизни коллектива. Но обо всем поговорить в рамках одной беседы просто невозможно. Любит Хобарт цитировать высказывание Рахманинова: "Одной музыки слишком мало для жизни, и одной жизни слишком мало для музыки". Замечательно, что двухчасового общения недостаточно, чтобы исчерпать все темы деятельности оркестра.

— Помнится, в 1995 году вы признались мне в разговоре, что семьдесят процентов вашей энергии уходит на дела немузыкальные, бытовые, представительские. Изменилось ли сегодня процентное отношение в пользу музыки? Теперь какова цифра?
— Безусловно, изменилось. Но проценты вычислить мне трудно. Во всяком случае, не семьдесят процентов… За это время я научился делегировать полномочия, давать задания подчиненным, не делать все самому. Стремлюсь решать только те вопросы, которые никто, кроме меня, не решит. Это другой разговор. Сегодня, слава Б-гу, оркестр живет гораздо стабильнее, чем тогда. Это факт. Это видно по всему. Могу больше энергии отдавать творчеству. По-своему девяностые годы были очень интересным временем, по которому я иногда даже немножко скучаю. Трудные были годы, непохожие на день сегодняшний. Если просто вспомнить даже само состояние зала: висели какие-то жуткие желтые тряпки на сцене, акустика была гораздо хуже, чем сегодня. Даже стулья для оркестрантов были какие-то неудобные. У нас сегодня прекрасные стулья и пюпитры, в зале гораздо лучше музыка звучит. В общем-то, комфорт акустический, комфорт музыкальный несравненно возрос.
— Нынешний директор оркестра Иван Иванович Косяченко, по всему видать, старается избавить вас от организационных забот…
— У нас было, как вы знаете, уже много директоров. У нынешнего директора есть большой плюс — мы его вырастили в коллективе. Он играл в оркестре на валторне и до меня, и все эти годы со мной. Есть в мире примеры такого изменения участи. Например, сегодняшний менеджер Карнеги-холла — англичанин, бывший директор Лондонского симфонического оркестра, бывший виолончелист. Хорошо, когда администраторы понимают творческую сторону процесса. В то же время сегодня не легче, чем это было раньше, найти — как это по-русски? — пiдтримку…
— Поддержку…
— Да, поддержку. И в этом смысле нужно, чтобы не только директор, но и весь административный корпус оркестра шевелился, скажем так. Все можно делать, но для этого нужно организованно и целенаправленно работать.
— Злые критики оркестра и его дирижера постоянно пытаются подсчитать количество концертов, данных за сезон, уверяют, что этого количества недостаточно. Как эти выпады можно прокомментировать?
— В год мы должны дать шестьдесят концертов. И мы их даем. Все мои концертные программы, то есть те, которыми я дирижирую лично, мы повторяем. Это уникальное явление в масштабах Украины. Сейчас играли симфонию "Бабий Яр" Шостаковича, которая двадцать лет не исполнялась в Одессе, — два вечера собирали публику. Четвертую симфонию Брукнера — повторили. "Весну священную" Стравинского — повторили. На количестве концертов, вообще-то, не следует зацикливаться, количество не всегда определяет качество. Количество и качество — это две большие разницы…
— Совершенно по-одесски сказано!
— Даже в Венском оперном театре, который находится в далеком отрыве ото всех оперных театров мира, Ла Скала — близко не сравнить, лондонская Метрополитен-опера — не сравнить, не все спектакли идут на достаточно высоком уровне. Великолепный оркестр Венской оперы — лучший в мире, но и ему сложно каждый вечер исполнять иную программу. Бывают там великолепные вечера, а бывают и проходные. Делать сегодня акцент на количество неразумно. А чем мы отличаемся от оркестра Венской оперы? Все очень просто — за ними сто пятьдесят лет не прерывавшейся традиции. Оркестровая яма у них вдвое больше нашей филармонической сцены и ямы нашего оперного театра. В чем трагедия нашей истории? Нашему оркестру явно более семидесяти лет, это однозначно. Мы не знаем до конца историю оркестра перед 1937 годом, но она существует. В сентябре в Одессу приезжает и уж точно будет на нашем концерте замечательная американская бабушка, крупный ученый, автор книги по истории Одессы профессор Принстонского университета, где я учился…
— …Патрисия Херлихи?
— Да, она! Не имея ни одесских корней, ни русских вообще, Патрисия увлеклась историей Одессы. Во-первых, она всегда любила портовые города. Приехав в Одессу в семидесятые годы, привезла с собой уже готовую на восемьдесят пять процентов рукопись книги. Годами рылась в архивах Рима, Парижа, прочих столиц Европы, читала корреспонденцию консульств этих государств в России, со дня основания Одессы до революции. Ведь консулы докладывали о том, что в городе происходит. Вот в чем трагедия: вся история Одессы лучше сохранилась в источниках европейских архивов, чем в самой Одессе.
— Поговаривают, будто вы в последнее время руководите оркестром особенно жестко…
— Когда музыканты не концентрируются, естественно, надо как-то их собрать. Когда другие сотрудники очевидно не выполняют своих обязанностей, тоже нужно что-то делать. Лучшие примеры оркестрового и иного командного труда в мире не связаны с жестким руководством одной личности. Например, Венский филармонический оркестр, который для меня является эталоном, — не только потому что я учился в Вене, — в прошлом году этот оркестр давал концерт в Москве, и вся Москва стояла на ушах. Я имел счастье быть там в это время, я выступал в качестве приглашенного дирижера с Государственным академическим оркестром России имени Евгения Светланова. И увиделся со своими друзьями, с теми, с кем учился, пришел к ним на репетицию. Если анализировать командный труд, вся дисциплина, организация функциональных обязанностей идут не сверху, а изнутри. Из самого коллектива. Каждый отвечает за свое дело, причем серьезно. У них вообще нет главного дирижера и директора. И никогда не было, все сто пятьдесят лет. Но это лучший оркестр в мире. Музыканты сами делают все. Это концертный клуб, состоящий из музыкантов оркестра Венской оперы. В этом смысле они отличаются от всех, даже от довольно демократичного Берлинского филармонического оркестра, в котором как будто нет директора. Они понимают очень хорошо, что каждый концерт должен быть проведен на высочайшем уровне, что они являются гордостью всей страны. Есть самолет "Австрийских авиалиний", сплошь расписанный рекламой оркестра. Выпущены золотые монеты с эмблемой "Винер филармоникал". Музыканты гордятся и понимают, что должны соответствовать всему этому.
Наш одесский коллектив, конечно, обладает собственной гордостью. Но гордость — понятие нарастающее. Требуется время. Есть еще и такой момент. Все советские (в прошлом) оркестры имеют очень интересную норму — одну репетицию в день. Так сложилось. Два вызова в день — это что-то удивительное. Единственное исключение — Петербургский филармонический оркестр, который является полновластным хозяином своего зала (мы-то делим зал филармонии с другими коллективами). Вот петербургские оркестранты, как и венские, репетируют и с утра, и после обеда. Поэтому можно готовить программы в гораздо более краткий срок. Дело тут не в количестве репетиций, а в количестве дней. У нас в традициях, оставшихся от советского законодательства, заложено, будто два вызова в день делать нельзя. Мы такое иногда практикуем — проводим одну общую репетицию и по группам оркестра. Зал "Музикферайн", где репетирует Венский оркестр, счастливый. У нашего весьма достойного зала очень трудная, даже трагическая судьба. В нем постоянно звучит, извините, попса. В то время как "Музикферайн" забит классической музыкой, которая звучит в нем трижды в день: утром, днем и вечером.
— Кстати о "Музикферайн". В советские времена никому и не снилось, что одесский оркестр будет когда-нибудь там выступать. Как и в Карнеги-холле, и в Кеннеди-центре. Не говоря уже о гастролях по Австралии. При вас все это произошло. И часто вы принимали экстравагантные представительские меры, верно?
— Можно и так сказать.
— Например, однажды вам пришлось в шесть утра играть в гольф с губернатором Западной Австралии, куда вы привезли наш оркестр. Причем накануне состоялся концерт, а ночь вы провели в больнице с заболевшим кларнетистом. Нелегко ведь было?
— Мне как раз очень хотелось поиграть в гольф! В 1978 году, когда мне было семнадцать лет, мы с моим школьным другом даже отправились автостопом на чемпионат по гольфу в Сент-Эндрюсе. Проехали расстояние примерно как между Одессой и Киевом. Я очень серьезно занимался гольфом в детстве, играл в школьной и университетской командах. Сейчас удается поиграть не более трех раз в год, так как в Одессе нет площадок. Для меня именно гольф — настоящий отдых. Это шотландская игра, много играл в Шотландии, но я увлекся гольфом еще в Венесуэле, где прошла половина моего детства. Там в горах есть площадка, и по выходным мы с отцом вставали в пять утра, садились в машину и в семь уже начинали игру. Ехали через облака — площадка на высоте две с половиной тысячи метров над уровнем моря! Это как рыбалка, наверное, не рыбаку не объяснишь, а не гольфисту — точно так же.
— Вам удалось разрушить известный одесский миф, гласящий: в бывшем здании Биржи акустика изначально хорошей быть не может. Поэтому зря здесь устроили филармонию. Благодаря вам в Одессе побывал знаменитый Рассел Джонс, ныне, увы, покойный, и высоко оценил акустический потенциал нашего зала, сделав ряд конкретных рекомендаций. А до того, помнится, приходилось перекрывать уличное движение, чтобы оттенки пиано не заглушались шумом троллейбусов и автомобилей…
— Движение мы перекрыли во время исполнения Девятой симфонии Малера. Это было здорово. Но есть люди, которые полагают, будто полностью отгородиться от уличного шума мы не можем. Это неправда. Конечно, можем. При желании. Если в Люцерне, в Швейцарии, удалось полностью изолировать филармонический зал, и туда не проникает даже мощное гудение парома, и это в каких-нибудь ста метрах от паромного терминала, то мы можем, извините пожалуйста, от обычного уличного шума у себя в Одессе тоже изолироваться. Максимум какие-то вибрации будут ощущаться. А в Карнеги-холле, кстати, тоже чувствуются вибрации от метро. Но это другое. Как же избавиться от шума? В самом витраже должны находиться стеклопакеты, с одной стороны и с другой.
И, кстати, одна фирма нам, оркестру, совершенно бесплатно полностью сделала один витраж. Один витраж в филармонии уже не пропускает в зал шум с улицы. Все остальные нужно так же сделать. Работа трудоемкая, выполняется вручную. Самое важное — место соединения стеклопакета со стеной здания. Тут резина должна прилегать очень плотно, не пропуская звук. Можно ведь и формально поставить стеклопакеты, не выполнив необходимых условий. Нужен человек, который квалифицированно и ответственно отнесется к делу. А кроме того, следует установить на окнах изнутри деревянные ставни. Причем их нужно делать в таком виде, чтобы они представляли собой зеркальной точности имитацию красивых дверей филармонии. Чтобы днем увидеть в зале витражи, достаточно будет открыть ставни. А вечером, на концерте, закрыть — все равно уже темно. И тогда отрицательное влияние окон на акустику зала будет снято. И мы будем иметь великолепный концертный зал.
— Но при этом материал, из которого будут сделаны ставни, должен быть настоящей древесиной…
— Конечно! Дуб или какое-нибудь другое серьезное дерево надо выбрать, не фуфло… Опять-таки все зависит от желания заказчиков. Вопрос командной ответственности. Строители могут творить все, что им угодно. Тем более у нас…
— Вот приятно, как вы говорите: "у нас"…
— К огромному сожалению, на наших концертах крайне редко бывают люди, пользующиеся в городе большим уважением и почетом, чиновники первого ранга. Я вижу в зале регулярно Героев Украины Владимира Станиславовича Филипчука, Бориса Давидовича Литвака. Я не вижу чиновников, не вижу руководителей! Они не понимают, что оркестр делает для города!
И как они могут понять?
С чьих-либо слов?
— Это как в том анекдоте: "Плохо поет Карузо — картавит, фальшивит… Я сам, правда, не слышал, но мне Мойша напел".
— На самом деле это очень печально. Я не устаю приглашать первых лиц города и области на наши концерты. Пусть приходят! Понимаю, что ритм современной жизни очень стремительный. В Австрии тоже высший свет посещает, в основном, не рядовые концерты, а престижный Зальцбургский фестиваль, где бывает очень элегантная публика.
— В прошлом году оркестр подготовил ко Дню рождения Одессы прекрасную концертную программу. Традиция будет продолжена?
— Да, мы готовим ко Дню города праздничную программу, исполним ее в филармонии. Чтобы передать дух интернациональной Одессы, исполняем чуточку французской музыки — Бизе, чуть итальянской — Верди. Россия — естественно, Чайковский, Украина — Лысенко. Греческая, грузинская, армянская, израильская музыка — в таком сочетании это вызывает фурор. В прошлом году у нас зал был забит слушателями в День города, и это доказывает, что народ воспринимает происходящее на Лестнице постольку поскольку. Идея таких концертов родилась из сопротивления даже не поп-культуре, а бездумному времяпрепровождению людей в праздничный день. А вообще-то, оркестр может украшать городские празднества своим искусством, и мы доказали это во время открытия памятника Екатерине. Это было красиво. Оркестр может играть на открытом воздухе, только мы хуже умеем технически обеспечить подобные концерты, чем немцы или австрийцы. Мы исполняли программу "Музыка кино" в Германии в очень больших залах на шесть-семь тысяч человек, и там были микрофоны на каждый инструмент. Я был приятно впечатлен. Звукоинженеры из Гамбурга сработали удивительно. Правда, это требует репетиций. И снова мы возвращаемся к вопросу о командной, внутренней дисциплине, которую никто сверху не навязывает. Если каждый горит интересом к своему делу, результат будет хороший.
— Можно, я немножко заступлюсь за наших музыкантов? У нас ведь как было десятилетиями: человек проявляет инициативу, а его за это давят, наказывают.
В крови уже записано: не высовывайся, будет хуже…
— Я это вижу внутри оркестра. До сих пор. Хотя наш оркестр более, я думаю, перестроен, чем многие другие.
— Во всяком случае, наши оркестранты уже выходят на сцену как настоящие артисты, расправив плечи.
А в других случаях приходится видеть ссутулившихся отечественных музыкантов, робко пробирающихся к своим пюпитрам… Это смешно смотрится из зала.
— Я только что говорил, чем мы отличаемся от европейцев, — у них не прерванные традиции. У нас — революция, потом война, потом еще одна революция, потом опять война…
— Вы снова сказали: "у нас"…
— Я это горячо говорю, потому что болею за все душой.

Беседу вела
Мария ГУДЫМА.
Фото Олега Владимирского.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.