На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ДАЙДЖЕСТ

ПРАВДА И ЛОЖЬ О МАЛОЙ ЗЕМЛЕ


Петр МЕЖИРИЦКИЙ
(Продолжение. Начало в № 617.)

В Сан-Франциско живет Аркадий Вайсфельд. Сейчас полковнику за восемьдесят. Двадцатилетним лейтенантом-артиллеристом он после ранения пришел к Куникову, которому рекомендовали назначить лейтенанта командиром артиллерии десанта. Куников поговорил с парнем, был пленен его искренностью и умом и не скрыл почти несомненной гарантии гибели в предстоящем предприятии. Вайсфельд кивнул. В добровольцы шли не потому, что хотели гибели, — потому что страна была в опасности. "Я думаю, Куникову особенно понравилось во мне то, что я был боксером-перворазрядником, — с улыбкой комментировал полковник свое зачисление в отряд. — Потом начались тренировки. После них, мокрые и проголодавшиеся, мы выпивали по полстакана спирта и засыпали, как убитые".
Лейтенанта-артиллериста Куников, конечно, зачислил в отряд. Пушкам противился, как мог: "Утопим при высадке, а доставать будет недосуг". Разумные доводы не подействовали. Пушки пришлось взять, легкие, сорокапятки. Их, конечно, утопили при высадке: шельф был крутой. Пытались достать. Вайсфельд сам едва не утонул при этом…
Основу отряда составили морские пехотинцы с таким послужным списком, который говорил сам за себя. То были защитники Одессы и Севастополя, участники феодосийского и керченского десантов, боев на Тамани и в Новороссийске. Казалось, таких людей нечему учить. Другой командир вполне положился бы на столь солидный боевой опыт. Не Куников. Он слишком хорошо знал о существовании категории "случайность"…
Береговые обрывы Кавказского побережья сложены из хрупких слоистых мергелей. Предстояло прыгать в ледяную воду и карабкаться на десятиметровую обледенелую крутизну ночью, впотьмах, в мокром обмундировании, с гранатами, с автоматом, под ураганным огнем. При этом не терять способности ориентироваться, чутко слышать и молниеносно действовать. Все без исключения участники десанта тренировались в стрельбе по звуку, в скалолазании, в метании гранат из любого положения. Учились быстро окапываться, бесшумно ходить по гальке с завязанными глазами, не глядя разбирать и собирать любое оружие, в том числе трофейное. Учились самбо и метанию ножей. Каждый должен был владеть пулеметами и минометами всех систем, трофейными орудиями. Учились бинтовать, останавливать кровотечение, накладывать шины при переломах. Учились распознавать минные поля, минировать и разминировать местность. Учились по голосу и шепоту узнавать товарищей. Все это было похоже на очень увлекательную игру. Но впоследствии то, что казалось каскадерством, пришлось проделывать в ночной тьме, в бою — и тогда десантники оценили предусмотрительность своего командира.
"А что если?.." — вот был обычный вопрос на занятиях по боевой подготовке: если за спиной резкий окрик "Хальт!"? а если спереди? сбоку? а если их двое? а если в разведке темной ночью прожектор? ракета? а если граната шлепается в траншею у самых ног? Он предлагал каждому мысленно поставить себя в типичные ситуации, чтобы подготовиться к ним. Проделать в воображении то, что придется делать физически, потому что в момент опасности соображать будет некогда. Победит тот, кто окажется быстрее, у кого решение окажется готово заранее, кто в мыслях многократно повторит все движения — четко и в ураганном темпе.
Тренировки были не только мысленные. Реакция на гранату отрабатывалась практически. Возле группы бойцов, которые, бывало, в минуту отдыха мирно покуривали в отведенном месте, вдруг падала учебная граната. Вмиг они должны были упасть наземь, головой от гранаты, а ближайший к ней, кому при взрыве не было бы спасения, должен был молниеносно подхватить ее и выбросить подальше, притом в ту сторону, откуда она прилетела. Такие упражнения Куников изобретал непрестанно. Их отработка спасла немало жизней.
Отряд был сформирован и жил деятельной боевой жизнью. Едва ли не ежедневно группы уходили в поиск по тылам врага, иногда на несколько дней. Велась усиленная разведка. Катера у берега, занятого врагом, провоцировали огонь; артиллеристы засекали и пристреливали цели, не ликвидируя их. Недели за полторы до высадки разведка была переведена на наблюдение. Немцам дали успокоиться.
Дни и ночи были заполнены напряженными тренировками. Ночью, в самый глухой ее час, можно было услышать грозное матросское "ура", когда во главе с Куниковым его люди, подойдя на катерах к мелководью, в полной амуниции бросались в студеную январскую воду — по пояс, по шею, иногда с головой. Для учебных высадок Куников выбирал такие места, где берег был круче, а дно усеяно камнями и обломками скал: дескать, на песочке будет легче. Сам командир, медициной зачисленный в нестроевые с его недавней травмой позвоночника, шел впереди своих людей. И на плацдарме высадился первым. Он прекрасно знал, на что идут его люди и он сам. Своему заместителю по газете, Максу Кусильману, тогда редактору фронтовой газеты 61-й авиационной армии, он написал: "Готовимся к глубокой прогулке, не знаю только, выйду ли из нее живым…". А другу молодости и боевому комиссару по 14-му ОВЗ и 305-му ОБМП Васе Никитину черкнул 31 января 1943 года коротко и однозначно: "Дорогой Василий, я сейчас занят на Чумбур-Косе, с той лишь разницей, что не все моря замерзают. Настроение праздничное. Суета, к себе гостей не ждем, думаем сами в гости податься, готовим "дорогим хозяевам" подарки. Вообще, ждем праздника из тех, что на нашей улице. Вася, прощай, мы пошли. Не поминай лихом".
…Я читал довоенные подшивки газеты "За индустриализацию". Читал всю литературу, какую мог достать о Малой земле, о Цезаре. Рассматривал фотографии, их было немного, да и не всем можно было доверять. В марте 1974 года снова съездил в Москву. Побывал на Лесной, на Тормозном заводе, где Цезарь в 1929 году был деятельнейшим секретарем комсомольской организации. Некоторые работники еще помнили его, но прошло 35 лет… Принимали меня хорошо, собственные подвиги не навязывали, подарили книгу о заводе с теплой надписью, и кое-что о Цезаре я все же узнал. Тогда же я ближе познакомился и сдружился с А.В. Свердловым. Он оправлялся после болезненной операции, лежал в постели, но принял меня сердечно. Очень корректный, классический моряк российского флота, не ставший адмиралом на адмиральской должности начальника штаба сперва Азовской, а затем Дунайской флотилии, Аркадий Владимирович сообщил мне подробности состыковки многочисленных мероприятий — от времени отправления судов с десантом и их постановки в дрейф вблизи места высадки до сигналов на огневую поддержку десанта после артподготовки.
С необыкновенной щедростью он подарил мне последний имевшийся у него экземпляр книги "На море Азовском" (из серии "Военные мемуары"), заменив книжное типографское фото своей новой парадной фотографией с сердечным посвящением. Он, подлинный диспетчер высадки, был настолько скромен в описании своего участия, что о его роли в успехе операции я узнал от других. Я писал боевые эпизоды и ждал ответа из Ленинграда, от Владимира Львовича Финкельштейна, мужа сестры Цезаря, но ответа все не было. Я обратился к нему в начале 1973 года. Теперь на календаре был уже 1974-й, а Цезарь на моих страницах не оживал. Он был виден мне глазами военных-сослуживцев, но оставался загадкой со стороны мирной жизни, семьи, а особенно детства и юности.
Контакты мои с Питером были достаточно тесны, но Владимир Львович не принадлежал к литературным кругам. Он занимался экономикой театров, и те, кто мог бы поручиться перед ним за мою порядочность, попросту не имели на него выхода. Он в этом случае сам стал мандатной комиссией и проверял меня доступными ему средствами с доступной ему скоростью. При этом не слишком спешил. Впрочем, все это я узнал лишь впоследствии…
Летом 1974 года мы всей семьей отдыхали под Ригой, в Юрмале. Из Львова меня известили, что звонил В. Л. и оставил свой номер телефона. Я позвонил в Питер, и своим мягким баритоном В. Л. тут же пригласил меня приехать и остановиться у него, на улице зодчего Росси, где у меня будет все необходимое в бытовом отношении и где мне будут предоставлены все материалы о Цезаре. Я помчался на вокзал.
Рижский вокзал летом… Кто помнит советские времена? Все пространство вокзального зала было забито каменно-плотной толпой. Нечего было думать пробиться сквозь нее к кассе даже с разбега. Впервые я проявил настойчивость, граничившую с наглостью и даже переходившую в нее: молоденькому лейтенанту, военному коменданту вокзала, я, тогда старший лейтенант запаса, отрекомендовался военным писателем (каковым называть себя права еще не имел). А уж заявление, что я пишу о Цезаре Куникове, сработало и вовсе термоядерно. Словно Нептун, комендант отогнал стихию очереди, и через пять минут у меня на руках был билет в Питер в купейном вагоне.
На улице зодчего Росси одно лишь рукопожатие и обмен взглядами с Владимиром Львовичем сняли все вопросы. В. Л., высокий, худой, как-то благородно сутуловатый, с негустой уже сединой, провел меня в комнату, где мы с ним закусили, что было и заботливо, и мудро. Он ни о чем меня не расспрашивал, кроме обстоятельств поездки, а рассказывал сам — все больше бытовое, что окончательно сняло мое напряжение: о том, что пожилая женщина, подававшая нам на стол, нанята Еленой Львовной еще в двадцатые годы и давно уже член семьи; что она помнит Цезку мальчишкой; что сам В. Л. буквально обезножел, ну, не держали ноги, и все тут, а снова ходить стал совсем недавно, через силу, сперва понемногу, а теперь вот уже нормально; что все свое чтение и даже переписку всю жизнь вел в лежачем положении… Показал мне книги Елены Львовны, великолепно изданные в престижных сериях в издательстве "Искусство", прекрасные монографии по истории французского театра. Они хранятся у меня и поныне с дарственными надписями В. Л., сделанными, кажется, в тот же день.
А потом любезный и добрый хозяин указал мне на полку, пересекавшую всю комнату и содержавшую все, что когда-либо было опубликовано о Цезаре. Я увидел знакомые корешки, увидел книги, которые разыскивал. В. Л. выложил на стол альбомы с семейными фотографиями, включая две детских, где Цезарь снят в матросском костюмчике. Я спросил о странном имени, данном Куниковыми сыну. В. Л. объяснил, что Татьяна Львовна была дамой экстравагантной, с претензиями, и в имя сына она вкладывала определенный смысл. Помню, что в этом месте разговора мы с В. Л. лишь печально переглянулись. Вскоре он оставил меня на ночь: он тогда уже переселился к своей второй жене Рахили Моисеевне Шляхтер, химику, доктору наук. А я остался со всем этим богатством — с альбомами, книгами, толстыми папками с письмами Цезаря, мирными и фронтовыми… Я утонул в этом.
Не помню, как прошли те дни. Спал ли я в ту ночь. Сидел над фото, над письмами, над книгами, читал, перечитывал, переписывал, перефотографировал… Здесь нашлись и копии писем к Наталье Васильевне. Цезарь, ироничный, мягкий, обаятельный, оказался именно таким, каким глянул на меня с ожившего на миг военного фото. Государственный человек — и мальчишка. Солидный редактор — и на спор перепрыгивающий вдоль накрытый для первомайского пиршества стол. Осмотрительный чиновник — и идущий впереди своих людей храбрейший командир…
…Высадка прошла блестяще. Потери — один человек: слепое попадание… В ту же ночь на захваченный группой первого броска плацдарм высадились боевые группы второго и третьего эшелона отряда, всего около восьмисот человек. Было захвачено девять орудий противника. И главное — все высаженные соединились под общим командованием Куникова. Плацдарм начал свое существование.
Наутро начался ад. Из-за бушевавшего уже четвертый день знаменитого новороссийского норд-оста ("боры") высадку основного десанта на плацдарм в ночь с 4 на 5 февраля пришлось отложить. Германское командование использовало отсрочку и, сознавая опасность неконтролируемой линии побережья в непосредственной близости от Новороссийска, подтянуло к Малой земле две свежие дивизии. Десантники тоже получили подкрепление: силами самой НВМБ было подброшено двести человек. Но кончались боеприпасы. На каждого оставалось по диску на автомат и по две-три гранаты. Не было пищи и воды. Утром прошел дождь. Скупую, пропахшую гарью влагу собирали по каплям.
В результате ночного обхода принято было решение: придерживаться той же тактики гибкой обороны, какой держались в бою 4 февраля. Особое внимание обратить на самоконтроль: вследствие усталости и ожесточения возможна неверная оценка обстановки, неоправданный риск, лихачество — недопустимые, ставящие под удар общее дело. Беречь патроны, стрельбу из автоматов вести по ясно видимым целям с расстояния не более 50-100 метров и только одиночными выстрелами. Гранаты бросать в исключительных случаях, по большим группам противника, с расстояния, гарантирующего попадание. Максимально использовать трофейное вооружение и боеприпасы. Собрать боезапас с убитых. Беречь продукты питания, суточную норму воды сократить втрое. Создать группы особого назначения и использовать их в качестве подвижного резерва для оказания помощи на наиболее критических участках обороны.
Группы особого назначения в отряде особого назначения… Ими командовали Николай Кириллов и Кондрат Крайник. Как описать день 5 февраля? Пусть встанет перед читателем все, известное ему о Великой Отечественной войне: пограничные заставы и Брестская крепость, дни Сталинграда, сквозные раны и смерть, вырывающая землю из-под ног.
Во второй половине дня, потеряв голову от бесплодных и дорогостоящих усилий, немецкое командование прибегло к психологическому маневру. Вдоль переднего края были установлены громкоговорители. Раздался голос на ломаном русском языке: "У вас нет ни патронов, ни воды. Дальнейшее сопротивление бесполезно. Германское командование гарантирует вам жизнь, а вашим раненым лечение. Если вы проявите ненужное упрямство, германское командование распорядится одним ударом сбросить вас в море. Тогда не ждите пощады".
Затишье воцарилось на плацдарме. Плыли по небу растрепанные тучи, не обещавшие более дождя. Усталые бойцы осматривали оружие, пересчитывали патроны. Немцы ждали. И вдруг из балочки, где лежали раненые, слабо зазвучала на мотив "Раскинулось море широко" знакомая каждому десантнику песня о Севастополе:

И если, товарищ,
нам здесь умирать,
Умрем же в бою как герои.
Ни шагу назад
нам нельзя отступать,
Пусть нас
в эту землю зароют.

Песня ширилась. Суровый мужской хор гремел над плацдармом. Под эту песню закрывались глаза умирающих, вложивших в нее последнее дыхание… К концу дня танки и автоматчики противника проникли в расположение штаба. Горстка людей, мозг десанта, они и не подумали отступить. К счастью, подоспел Николай Кириллов со своими ребятами и ружьями ПТР. Один танк был подбит, остальные, пятясь, отошли и скрылись из виду. На протяжении 5 февраля на различных участках обороны было отражено от 12 до 17 атак. Десантники не отошли с позиций ни на шаг. Там, где немцам удавалось прорваться по трупам героев, положение восстанавливалось неистовыми ударами групп специального назначения Кириллова и Крайника. Куников под ураганным огнем ползал по позициям и подбадривал людей. Поил раненых. Определенных к эвакуации целовал в губы и благодарил за помощь, за отвагу. Легко раненые оставались в строю. Ночью 5 февраля канонерки "Красный Аджаристан" и "Красная Грузия" стали высаживать 255-ю морскую бригаду полковника Потапова и другие части. Раненых эвакуировали. Но теперь, с высадкой на плацдарм сил, предназначенных для основного десанта, началась подлинная трагедия Малой земли…
…Нет в литературе о войне ни единой книги, которая не упоминала бы высадку на Малой земле — крохотную операцию горстки людей, оказавшуюся бесполезной, но выполненную столь филигранно, что в военном искусстве она стала учебным пособием на вечные времена. Обречена ли она была с самого начала? Условия ее проведения, начиная с метеорологических, были крайне неудачными. Провалившееся наступление 47-й армии сделало морские операции бесцельными, их следовало отменить, но их проводили по инерции, на психологическом гребне победы под Сталинградом. В полной мере бесперспективность плацдарма выяснилась лишь после высадки заслуженных полковников с широкими орденскими планками, при переходе командования в их руки.
Куников, назначенный теперь на смертельную должность старшего морского начальника на плацдарме, днем по-прежнему командовал своим отрядом, а ночами метался по берегу, обстреливаемому и с суши, и с моря, обеспечивая прием грузов и отправку раненых. Он требовал отвода своих обессиленных людей — если не в тыл, то хотя бы с передовой. Полковники с разной степенью вежливости (или невежливости) отвечали, что вывести его людей из боя не представляется возможным ввиду их незаменимости и непрестанных немецких атак. "Но люди измотаны, двести человек теперь погоды не делают", — пытался убедить их Куников. (Из чего следует, что от восьмисот, а то и тысячи человек десанта НВМБ в строю осталось к 7-8 февраля лишь двести…) "Делают!" — отвечали полковники, и здесь были правы: люди Куникова стали душой многотысячного гарнизона и в обороне, и в атаке. Уровень подготовки бойцов отряда особого назначения феноменально превосходил подготовленность людей основного десанта.
Переход командования от Куникова к полковникам означал, прежде всего, переход к обычной советской тактике. Расширение плацдарма велось теперь путем традиционных лобовых ударов. О диверсиях, а тем паче о ночных атаках было забыто. К тому же Куников теперь по условиям субординации мог общаться лишь со своим непосредственным начальником, контр-адмиралом Холостяковым, и лишь записками. В кромешной тьме, под непрерывным обстрелом, на голом берегу он не всегда мог понять, какого рода грузы доставлены и в каком количестве. Наутро он с разочарованием убеждался, что его заявки не выполнены, и предстоит упрашивать полковников передать внеочередную радиограмму или ждать ночи, чтобы послать записку Холостякову. Эти записки, копии которых до сих пор хранятся в моем архиве, написаны в тоне сдержанного отчаяния: "Шлют много ненужных людей и бесполезных вещей". Он требовал строевой лес для причалов, плотницкий инструмент, бочки и понтоны, а получал осветительные ракеты и противоречивые указания.
В это время и поймал его фотокорреспондент — его, основателя плацдарма, легендарного уже при жизни лидера и кумира своих людей. Снимок действительно получился — тот, потрясший меня. Осунувшееся, бесконечно усталое лицо человека, удрученного потерями. "Цезарь Львович, вы же газетчик, вы же понимаете, в эти победные дни я не могу представить в газету такое фото…" (Снимок был все же использован после соответствующей обработки…) Цезарь слабо улыбнулся и ушел в землянку. Через несколько минут вышел другой человек: уши ушанки подняты и аккуратно завязаны, вокруг ватника затянут ремень, на ремне слева кинжал, справа пистолет, на груди автомат, лицо сосредоточенное и спокойное, взгляд целеустремлен…
Между тем все шло не так, решительно все. Вся тактика боев была ему отвратительна — эти бравые сталинские наступления на пулеметы. Потери ужасали его, он не привык воевать с такими потерями. Видимо, он тогда уже понял, что захваченный им плацдарм бесперспективен. Для вспомогательного десанта место годилось, для основного — нет: слишком близко от города, от основного укреп-района противника. Он понял, что плацдарм превращается в мясорубку, где немцы будут перемалывать нашу живую силу. Они окопались на окружающих возвышенностях. Пусть это всего на несколько метров выше уровня Малой земли — эти несколько метров решают все. Положение можно было исправить лишь ночным расширением плацдарма в районе этих возвышенностей — ползучим непрерывным еженощным поиском. Куников уламывал полковников: его люди ночами проникают в самый центр города! Но полковники так воевать не умели. Ни они, ни их люди не были обучены ночному бою и сложностям ночного управления войсками…

(Окончание следует.)

Печатается с сокращениями
по публикации в сетевом альманахе
"Заметки по еврейской истории" —
с любезного разрешения
редактора Евгения БЕРКОВИЧА.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.