На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ДАЙДЖЕСТ

ПРАВДА И ЛОЖЬ О МАЛОЙ ЗЕМЛЕ


Петр МЕЖИРИЦКИЙ

(Продолжение. Начало в № 617.)

— Да кто он, этот Куников? По национальности он кто? — последовал нетерпеливый и более всего беспокоивший аудиторию вопрос. Видно, не у меня одного вызывало сомнение неблагозвучное имя-отчество героя…
— Русский он, русский, — успокоила аудиторию экскурсовод и показала фото. Большое фото, чтобы видать было и в хвосте автобуса, увеличенное до крупнозернистости. Фото человека бесконечно усталого, измученного бессонницей, исхудавшего, в ушанке с опущенными ушами, с торчащим носом, с глазами добрыми и спокойными, обреченно глядящими куда-то в сторону от фотокорреспондента, туда, где люди делают по его указанию нечто очень важное, чему отдано теперь все его внимание.
И тут со мной сделалась истерика. Тихая, конечно. Под темными очками. Так и проплакал я, потрясенный, весь тот долгий день с утра и до позднего вечера… Конечно, русский. Как и я. Русский, кто еще… Русский еврей. Язык — какой? Единственный, иного не знали. И кто вообще интересовался этим? Полноценные люди разве интересуются национальностью соратников? В куниковском 305-м ОБМП на рубеже цемзаводов немец воевал, москвич. Кто-то из шестисот бойцов батальона ткнул ему, что он немец? Это там, где каждый решал судьбу всей обороны на судьбоносном для России рубеже. Где из шестисот через десять дней боев осталось сорок восемь. Одни лишь особисты терзались: что делать с немцем с этим? Не отдали куниковцы своего немца. Они с ним прошли от Москвы до Ростова, через Темрюк, через жуть Тамани до брестско-сталинградских цемзаводов Новороссийска — и там довоевали до конца…
Ничего этого я не знал тогда, в 1972 году. И затрясся не поэтому, хотя обида, конечно, была: мало нам унижений, так еще и героев отбирают… Но то было вторично. Главное — я увидел не только человека — государственного деятеля. Почувствовал весь его незаурядный характер. И оказался раздавлен невосполнимой утратой. Кто он? Я не знал тогда о нем ничего.
В книжных магазинах осеннего, пустого Новороссийска я спрашивал книжечку о Цезаре. Продавцы качали головами: "Нет, не было, не помним…". Нашел брошюрку в музее Геленджика, выпущенную в 1945 году. Она, пожелтевшая, почти крошащаяся, лежала под стеклом в витрине, раскрыта была на первой странице. По моему требованию ее извлекли и дали мне подержать — единственный экземпляр. В ней было страниц двадцать. Автор ее, Яков Зиновьевич Черняк, историк литературы, написал то, что можно было в году сорок пятом, не более того. Инженер. Командир. Любимец подчиненных. Герой. Погиб. Всё.
На набережной я вторично зашел в центральный книжный магазин, в отделе военной книги спросил заведующего. Миловидная женщина ответила, что работает здесь со дня основания, начинала рядовым продавцом, есть много книг, где о Куникове написаны десятки страниц, но книги о Куникове нет. "Так будет!" — сказал я, еще не зная, на что себя обрекаю. Потрясение личностью Цезаря было слишком велико. Оно не прошло.
На обратный билет жена наскребла мне двадцать рублей. Я выбрал самый дешевый вариант: морем, третьим классом, до Одессы, потом поездом во Львов. До Евпатории штормило, я стоял на палубе, в центре, качался с суденышком (теплоход "Узбекистан", восемь тысяч тонн). В Одессу прибыли утром. В привокзальном скверике сел на скамью. До поезда оставалось часов семь. Поездом еще около суток. Осень, октябрь, прохладно. Голодно. В брюках двадцать три копейки. Озябнув, сунул руки в карманы куртки. И нащупал монеты. Последовала операция извлечения. Она себя оправдала. За подкладкой оказалось пятьдесят три копейки. Восемь ушло на троллейбус туда и обратно в поисках ближайшей вареничной. Порция вареников стоила двадцать две копейки. Я взял две порции.
Что было дальше в поезде — честное слово, не помню. Постель, конечно, не брал, не на что было. Как-то доехал. Монеты в подкладке воспринял как знамение свыше, и по возвращении во Львов накатал заявку в Политиздат, в серию "Герои Советской Родины". С этим не ошибся: серия такая была слабая, такие бездари в ней сотрудничали, такую туфту редакция пропускала!.. В одной книжечке о генерале Доваторе тот ненавязчиво был представлен белорусом. В другой, изданной в той же серии годом позднее, уже казаком… Неопределенные фамилии, беспокоящие вопросы… Более именитые коллеги, идеологически проштрафившись, шли на принудительные, так сказать, работы в Политиздат и украшали его прозябание написанием великолепной прозы в серии "Пламенные революционеры" — о Робеспьере, о Желябове... На принудработах, конечно, не скажешь всего, что желал бы, но, по крайней мере, высказанное читалось запоем. Думалось, что мне, даже и диссиденту, участвовать в серии "Герои Советской Родины" отказать не могут. Еще как могли! Я недооценил степень своей проштрафленности. Все решил случай. Именно тогда Новороссийску клеили звание города-героя и опаздывали на этом фоне восславить генсека. Времени было в обрез, а я как раз подоспел со своей заявкой…
Сбор материалов на книгу о Куникове был упрощен тем, что его жена Наталья Васильевна вышла после войны замуж за его боевого командира, вице-адмирала Холостякова. И осложнен тем, что оба они, люди значительные (Наталья Васильевна до выхода на пенсию занимала пост директора павильона "Машиностроение" на ВДНХ), желали, чтобы книга была и о них. Кое-какие военные материалы и исчерпывающую информацию о получении Цезарем (и Натальей Васильевной) высшего образования добыть у них все же удалось. Кое-что и о работе Куникова в Наркоммаше. О Цезаре-человеке я не узнал ничего. Дерзнул обратиться к Наталье Васильевне с просьбой показать то, что она сочтет возможным показать мне из военных писем Цезаря. Она сухо ответила, что письма передала в архив Министерства обороны. Образ, сложившийся в экскурсионном автобусе при контакте с магически ожившей на миг фотографией, оставался не подкрепленным мифом.
Имелся альтернативный источник информации — семья сестры Цезаря, Елены Львовны Финкельштейн, известного театроведа. Елена Львовна умерла за год до описываемых событий, но адрес жившего в Ленинграде ее мужа Владимира Львовича сообщил мне мой литературный наставник и друг Сократ Сетович Кара. Я написал В. Л. Ответа не получил. Обратился по этому поводу к Наталье Васильевне — мне сухо ответили, что после смерти Елены Львовны связи с ленинградской ветвью семьи прекратились. На следующее утро я приехал к Холостяковым снова. Н. В. дома не было. С адмиралом мы выпили по рюмке-другой коньяку, но хитрец, хоть и разомлел, не раскололся. Правда, я услышал подлинную его биографию, ту, которой нет в выходившей как раз тогда его мемуарной книге "Вечный огонь". О том, как его, комбрига, командира 5-й бригады подлодок Тихоокеанского флота, взяли в мае 1938 года. Как шили сотрудничество с врагом народа Блюхером, в которого Холостяков был влюблен, как и все дальневосточники. Шили сотрудничество с врагом народа Викторовым, начальником морских сил страны. Каким-то чудом вывернулся комбриг из лап НКВД. Не сразу. Два с половиной года — с весны 1938-го по осень 1940-го — в мемуарах адмирала опущены. Осенью 1940 года Холостяков был назначен командиром 3-й бригады подлодок на Черноморском флоте, но аттестован не контр-адмиралом, как положено комбригу, а капитаном 1-го ранга. В этом звании и встретил войну.
Еще многое рассказал Георгий Никитич, но все о себе, все о себе, родимом… Еще о Наталье Васильевне — как приезжала в Геленджик на могилу Цезаря, как Холостяков влюбился в нее, писаную красавицу, как уламывал ее и тогда, и потом, после войны... Как на Тихоокеанском флоте командовал 2-й эскадрой. Как ушла с его эскадры в 1947 году вместе с замполитом к американцам подлодка. Как прибыла правительственная комиссия во главе с Ворошиловым и Малышевым, и его, Холостякова, песочили за провал идеологической работы. Как сняли с эскадры.
И как в связи с инцидентом, согласно постановлению ЦК, была заказана и написана песня "Летят перелетные птицы". Многое узнал я от одного из самых информированных людей державы. Близость к Брежневу позволила ему подняться даже после дальневосточного падения. И "Героя" он получил после войны, командуя бригадой подводных лодок, впервые обогнувшей планету в подводном положении, без всплытия, — грандиозное стратегическое достижение…
О Цезаре удалось узнать лишь относившееся непосредственно к операции. Да и то пришлось потом уточнять у начальника штаба Новороссийской военно-морской базы капитана первого ранга Аркадия Владимировича Свердлова, подлинного диспетчера высадки на Малой земле, двоюродного племянника председателя ВЦИКа…
…Начало войны застало Куникова в поезде Москва — Ленинград. Приближение грозы он чувствовал остро и не знал покоя даже в выходные, ехал в Питер на оборонные заводы — лично делать материал в газету об увеличении выпуска боеприпасов. В тот же день обратным поездом вернулся в Москву — и в военкомат. Это в свой день рождения, 23 июня... Старший политрук Куников рвался в действующую армию, на флот, но организатора промышленности Куникова тянули на руководящую работу. Конкретно — как раз заместителем наркома боеприпасов. "Какой я нарком боеприпасов, я же пороха не нюхал!" Все же военкомат в эти дни поражений победил бюрократию. Впрочем, просто так Куникова на фронт не пустили, поручили формировать отряд водного заграждения. Отряд формировался в Москве на основе Общества спасения на водах. Куников принял шумную вольницу Освода — и сделал отрядом. Политруком стал ближайший друг Цезаря Вася Никитин, второй секретарь Бауманского района столицы. Начальником штаба — владевший немецким как родным Веня Богословский, архитектор, штабник, старший лейтенант запаса.
Отряд водного заграждения — это заградотряд. Его назначение — хватать отступающих, пеших или плывущих, и стрелять. Куникову было оказано доверие, которого он не оправдал. В сентябре, когда отряд вдруг срочно бросили во фронтовую зону, Куников весьма формально выполнил приказ о занятии рубежа второго эшелона на восточном берегу Днепра, в районе Запорожья, когда немцы уже форсировали Днепр. Отряд вышел на линию огня и тем самым из карательного превратился в боевой. После головоломных приключений отряд с бронекатерами, погруженными на автомашины, совершил шестидесятикилометровый марш с выключенными фарами в безлунную ночь, не потеряв ни единого человека и выведя с собой другой заблудившийся отряд, кстати говоря, боевой.
Генерал Григоренко громогласно упрекал Жукова за то, что тот под Халхин-Голом отдавал под трибунал командиров, получивших назначение и не сумевших ночью в голой однообразной степи определить без указателей направление и добраться до своей части. Ну так вот: жестокий экзамен Халхин-Гола в непосредственной близости от противника сдал не нюхавший пороху штатский, кабинетный чиновник, даже не строевой командир, политрук, тем самым доказав полноправность жуковского экзамена и, строго говоря, корректность его требования: командир обязан знать свое дело.
Дальнейшая боевая деятельность Куникова беспрецедентна по советским критериям. Этот старший политрук, в 1942 году аттестованный майором, явочным порядком превратил свой заградотряд в диверсионный, хотя тот по-прежнему именовался 14-й ОВЗ (отряд водного заграждения). Он воевал, применяя им самим разработанную тактику: связался на Приазовье с партизанами и по их наводке, предварительно проведя собственную разведку с расстановкой неприметных вех, наносил немцам точечные ночные удары в самые чувствительные пункты — железнодорожные узлы и переправы. Потери немцев от 14-го ОВЗ исчислялись сотнями людей, взорванными эшелонами, десятками сгоревших танков и цистерн с горючим, а Куников, действуя с катеров из тьмы и уходя во тьму, практически не терял людей.
Полагаю, он был первым в Красной Армии апологетом и мастером ночного боя. Но свою тактику он мог навязывать противнику лишь до поры, пока немцы не высадились на Тамани. Потеря Азовского моря и донских плавней, потеря последней базы в Темрюке вынудила уничтожить катера. Спешенный отряд Куникова вместе с остатками других подразделений был переформирован в 305-й Отдельный батальон морской пехоты, ставший легендарным даже не впоследствии, а сразу, прямо в ходе беспримерных по умелости проведения боев на Тамани. Куниковцы, заранее готовя запасные рубежи обороны, пятились с востока на запад, изматывая противника, нанося ему серьезные потери и прикрывая вместе с артиллеристами береговой обороны эвакуацию кораблей Азовской флотилии. Эта беспримерная оборона трех батальонов (Азовского, 144 и 305 ОБМП) при отражении фронтальных и фланговых атак двух дивизий противника до сих пор не нашла полного освещения в истории войны.
Однажды пришлось оставить заслон, обреченный на уничтожение. Командовать вызвался лейтенант Богуславский. В октябре, находясь на излечении в госпитале, Куников написал во фронтовую газету: "Героически сражался командир группы т. Богуславский. В критическую минуту он выпустил в окружавших его немцев все патроны, а последнюю пулю в себя, избежав позорного плена. Краснофлотцы Лаврентьев и Клименко, раненные в живот, продолжали вести огонь, уничтожая подбегавших гитлеровцев. Озверелые фашисты изрезали ножами умиравших героев... Мы никогда их не забудем. Они, как живые, стоят с нами в строю…".
Русский Богословский, еврей Богуславский воевали рядом, не думая о национальности друг друга. Для немцев он еврей, это он знал. Но для своих-то отчаянный геройский командир!
Воюя на Тамани в арьергарде, 305-й ОБМП, так запугал противника, тоже измученного боями, что, затаившись в плавнях, некоторое время не был даже атакован. Все же эвакуирован он был почти чудом, уже числясь в безвозвратных потерях, таким же точечным методом, каким воевал Куников, — ночью, двумя канонерскими лодками, двумя катерами и сейнером. На берегу измученную многодневными боями гвардию морпехоты встретил командующий Азовской флотилией контр-адмирал Горшков и своей властью дал три дня — отоспаться. Спустя несколько часов батальон подняли и бросили на рубеж цемзаводов: выход немцев на Туапсинское шоссе грозил непоправимым поворотом всей войны. В марше к Новороссийску на грузовиках, без фар, по узкому ночному шоссе, стоявший на подножке и всматривавшийся в дорогу, чтобы давать указания водителю, Куников был прижат встречной машиной и с тяжелой травмой позвоночника отправлен в госпиталь.
Война достигла апогея ожесточения. Зверские рукопашные полыхали в Сталинграде, Новороссийске, у Туапсе. А он, видевший ростовский яр с расстрелянными детьми и старухами, потерявший зверски убитыми немало людей своего отряда, с которыми сроднился с самой Москвы, прохлаждался в Сочи, где с женой и сыном отдыхал до войны. Это было мучительно. В конце концов, он уговорил врачей. Выписать выписали, но указали, что годен он ограниченно.
Был конец октября. В штабе флота майор Куников получил назначение командиром 3-го боевого участка противодесантной обороны Новороссийской военно-морской базы (НВМБ) и был командиром базы примечен. Не дожидаясь утверждения плана, угадав развитие событий, зная, как скрупулезно следует готовить десантные операции и какая начнется спешка после приказа, — который неминуемо запоздает! — Холостяков стал заблаговременно формировать группу первого броска в Цемесскую бухту. Начал он, естественно, с командира. Было у него на заметке несколько человек, он вызывал их и каждому задавал тот же вопрос: "Изложите соображения об организации силами базы десантного броска в Цемесскую бухту". Состоялся своеобразный конкурс. Победителем вышел Цезарь.
"Мы не очень вдавались в биографические детали, и многое о Куникове я узнал уже потом, — написал в своей книге Холостяков. — Но, конечно, мне было известно, что командир он не кадровый, по образованию инженер. Однако при общении с ним это как-то забывалось: майор производил впечатление именно кадрового военного. Подтянутый, словно влитый в ладно сидящую на нем форму, он соблюдал правила субординации естественно и привычно, отнюдь ими не скованный, на вопросы отвечал спокойно и немногословно, очень ясно выражая каждую мысль. В нем чувствовались ум, воля, жизненный опыт".
Вот какие концепции в беседе с Холостяковым выдвинул Куников как основополагающие:
— десант со всеми приданными ему транспортными средствами и силами поддержки должен подчиняться одному командиру, координирующему все действия;
— связь между штабом, десантом и силами поддержки должна осуществляться самыми надежными средствами и дублироваться условными сигналами;
— отбор людей в десант должен осуществляться на основе строгой добровольности; каждый должен четко представлять, на что идет;
— обучение людей должно выработать в каждом умение действовать в одиночку, ночью, любым оружием; приемы должны быть отработаны до автоматизма, а обстановка учебы должна быть максимально приближена к боевой.
Этими концепциями и руководствовались. Они и обеспечили успех. Приказ № 1 командира Отряда специального назначения датирован 10 января 1943 года. Местоположение штаба — мыс Тонкий, Геленджик. До высадки оставалось двадцать четыре дня. Формирование отряда началось с того, что Холостяков вызвал подчиненных ему командиров всех рангов, познакомил их с Куниковым и распорядился отпускать в его распоряжение всех, кто выразит желание воевать в Отряде специального назначения. Отбирать у подразделений базы лучших людей было жестоко, и лишь сознание невероятной трудности предстоящей операции и чрезвычайной роли каждого участника демонстративного десанта побудило Холостякова отдать такой приказ. Но отдав его, он показал пример: объявил о включении в отряд базовой группы разведчиков — самого лихого подразделения НВМБ…

(Продолжение следует.)

Печатается с сокращениями
по публикации в сетевом альманахе
"Заметки по еврейской истории" —
с любезного разрешения
редактора Евгения БЕРКОВИЧА.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.