На главную страницу сайта
Полоса газеты полностью.

ДАЙДЖЕСТ

ПРАВДА И ЛОЖЬ О МАЛОЙ ЗЕМЛЕ


Петр МЕЖИРИЦКИЙ

В прожитой жизни всегда остается невысказанное, о чем недостает то мужества, то желания, а то уже и времени поведать. Маршал Баграмян, сокурсник Жукова по обучению на Высших кавалерийских курсах в Москве и на офицерских курсах в Германии, помощник в предвоенные годы и соратник в войне, диктуя мемуары, сокрушался: не все дерзает написать, а написанному не смеет дать оценку... Он выражал надежду, что младшие современники сделают это позднее. Младшие не сделали. Тоже убоялись. Или у них появились свои заботы. Или подзабыли поведанное, а переспросить было уже не у кого. Доступное сегодня делается недоступным завтра. Так уходит в небытие история. Этот очерк — попытка досказать то, о чем я сказал лишь намеками или вовсе умолчал в книге, вышедшей давно, когда высказать это не было решительно никакой возможности.

65 лет назад, в ночь с 3 на 4 февраля 1943 года, свершился великолепный бросок в Станичку, на окраину Новороссийска, на западный берег Цемесской бухты. То был маневр, отвлекавший внимание немцев от высадки основного десанта. План удара по черноморскому флангу кавказской группировки вермахта предусматривал проведение двух операций: по взятию Краснодара ("Горы") и по взятию Новороссийска ("Море"). Операция "Море" составной частью планировала десант в Южной Озерейке, юго-западнее Новороссийска, с дальнейшим направлением удара на север до соединения с частями, наступавшими от перевалов. Десант — 83-я и 255-я бригады морской пехоты, 165-я стрелковая бригада, отдельный авиадесантный полк, отдельный пулеметный батальон, 563-й танковый батальон и 29-й противотанковый артиллерийский полк — высаживался на кораблях эскадры Черноморского флота. Командовал высадкой контр-адмирал Басистый. Высадка десанта начиналась в два часа ночи. Для отвлечения внимания противника, опережая высадку, у самого Новороссийска, в Станичке, в час ночи состоялся выброс демонстративного десанта.
Современному читателю нет нужды объяснять сложность проведения десантных операций. О высадке в Нормандии рассказано столько и в таких деталях (включая дезинформацию агентурную и обманными движениями войск), что любой, прочитавший эти статьи (или книги) и просмотревший художественные (или документальные) фильмы, способен едва ли не сам возглавить подобное предприятие. Но в феврале 1943 года учебные пособия еще добывались кровью, и редкие профессионалы-военные способны были учесть все те факторы, упущение любого из которых обрекало высадку на провал.
Наступление наземных войск заглохло в самом начале. Прорвать оборону немцев не удалось. Провалилась и операция, руководимая контр-адмиралом Басистым. Высадилось полторы тысячи человек с шестнадцатью танками, но этого оказалось недостаточно. С рассветом корабли эскадры отошли от берегов, опасаясь огня немецкой береговой артиллерии и налетов авиации. Поддержка десанта при мощной обороне противника была невозможна. Десантники погибли в трехдневном бою.
Демонстративному десанту в качестве плавсредств досталось, естественно, то, что не подошло основному: два морских охотника, пограничный катер, четыре катера модели КМ, рейдовые тральщики РТЩ и "Сталинец", катерный тральщик КТЩ (этот вообще давал 6 узлов) и два катера торпедных. Это был так называемый "тюлькин флот", "удивительное сборище водоплавающих храбрых малюток", — как сказал о них Леонид Соболев. В час ночи 4 февраля в районе поселка Станичка, на западной окраине Новороссийска, в зоне, объявленной фашистским командованием неприступной крепостью, тьму разорвали залпы артиллерии, затем взрывы гранат, застрочили автоматы, и 272 десантника демонстративного десанта мертвой хваткой вцепились в берег. А над ночной тьмой, будоража врагов и ободряя своих, летела дерзкая, многократно повторяемая открытым текстом радиограмма: "Полк высадился успешно, действую по плану. Жду последующие эшелоны. Куников".
Кто же был этот проницательный ум, который уже в начале 1943 года учел все до единой каверзы противника, все коварные ловушки природы и осуществил невозможное? Ведь это по его плану был выбран район высадки — не пологий пляж, а участок с крутым шельфом, к тому же абсолютно безводный и потому слабее укрепленный. Притом в такой близости от города, что самая мысль о высадке здесь, рядом с гарнизоном и его средствами огневой поддержки, казалась нелепой. Ведь это по его плану за некоторое время до высадки прекратилась в этом районе активная доселе деятельность поисковых групп, и разведка — пристальнейшая! — велась лишь с помощью наблюдателей. Ведь это по его методе готовились десантники — прыгали в полном обмундировании в ледяную воду, стреляли на звук, метали ножи в цель, лазали с завязанными глазами по скалам — готовились так, что за их тренером прочно укрепилось звание "отец советских десантников". Кто же он, этот тренер, этот друг своих подчиненных, деливший с ними все тяготы и все делавший с ними и едва ли не лучше их? Кто этот тактик, этот удивительный военный профессионал?
Он не был профессионалом. Не был даже военным. Он работал на заводе, был секретарем комсомольской организации, не чиновником, а заводилой, новатором, но мечтал стать военным моряком. По путевке МК комсомола направлен в Военно-морское инженерное училище им. Дзержинского. На экзаменах срезался, но что-то было в этом пареньке такое, что его приняли на подготовительное отделение. На штурм науки он бросился со страстью одержимого, боролся с недомоганием, игнорировал боль — и оказался в больнице с прободным аппендицитом. В то время не было антибиотиков, и диагноз был почти равносилен смертному приговору. Молодой и сильный организм одолел перитонит, но от учебы Цезарь Куников отстал и из училища был отчислен. Поступил в МВТУ им. Баумана, но был отозван на комсомольскую работу. Лишь в начале 1933 года МК ВЛКСМ направляет Цезаря на учебу в Московскую промышленную академию, где готовили руководящих работников. Принимали туда людей, уже зарекомендовавших себя организаторами производства. По совету отца Цезарь поступил в Машиностроительный институт им. Бубнова и одновременно заканчивал два вуза. На Московском заводе шлифовальных станков, знаменитой "Самоточке", в качестве начальника механического цеха он так зарекомендовал себя новшествами и подлинно научной организацией труда, что в 1938 году, в разгар "чистки", стал начальником технического управления Наркоммаша. Наркоммаш впоследствии разделили на три наркомата — судостроения, среднего и тяжелого машиностроения. Руководить политикой такого левиафана после гибели Орджоникидзе было смертельно опасно.
Выходец из интеллигентной семьи (отец Лев Моисеевич — инженер, мать Татьяна Абрамовна — учитель музыки, фортепьяно), Куников вполне отдавал себе отчет в том, что в стране происходит уничтожение инакомыслящих вне зависимости от степени их политической активности, за одно лишь неприятие ими вождя в качестве идола. В мае 1939 года приказом по наркомату Цезарь был назначен директором вновь организуемого научно-исследовательского института технологии машиностроения (ЦНИИТМАШ, ныне ВНИИНМАШ, процветающий, но без упоминания имени основателя). Среди академиков и докторов наук он, практик, чувствовал себя неуютно и, закончив организацию, в августе 1939 года ушел в прессу, возглавив центральную газету "За индустриализацию" (впоследствии "Социалистическая индустрия") и создав журнал "Машиностроитель". В этом качестве и застала его война…
От мирной жизни осталось несколько фото Цезаря. Ни одно не передает характера. Даже не намекает на него. С фото глядит сперва ироничный, но довольно все же чинный мальчишка, потом серьезный, даже скучный чиновник. Или степенный флотский политрук в отлично пригнанной шинели и лихо сидящей фуражке с "крабом". Оппозиционер в годы "чистки" спрятался, его лицо нисколько не напоминает того, потрясшего меня так, что это потрясение заставило писать о нем книгу.
Друг предложил мне бесплатную двухнедельную путевку в пансионат общества "Знание" в Геленджике. Собрав кое-какие гроши на дорогу, с тридцатью рублями на обратный путь и неотложные нужды, я в конце сентября отправился на Кавказ. Перед отъездом повидался со своим приятелем Яшей Хонигсманом, доктором наук, читавшем марксизм в моей alma mater, во Львовском политехническом. Он мечтал о написании книги "Евреи в военной промышленности в годы войны". Книга не была написана, хотя Яков Самойлович, оставаясь во Львове, написал с тех пор немало исследований о вкладе евреев в экономику стран их обитания. А я сказал, что в Геленджике попробую разобраться с этим Куниковым, с его странным именем-отчеством.
Как гласит лаккская пословица (есть на Кавказе такая народность), "когда неудачник купается в озере, к его заду прилипает лягушка". Едва я прибыл в Геленджик и сдал вещи в камеру хранения, как пансионат обокрали. Именно камеру хранения. Опытный злоумышленник обшарил сумки и чемоданы и манаток не брал — только наличные. К счастью, билет на экскурсию в Новороссийск и Малую землю я успел купить в первый же день.
Накануне экскурсии, в погоду не очень уж пляжную, я лежал на береговом откосе с томом писем Чехова издания 1929 года. В одном из писем Чехов упрекал своего издателя Суворина, хлопотавшего по какому-то поводу о русских немцах. Чехов обронил такую примерно фразу: "Вы бы, батенька, лучше похлопотали о крымских татарах; немцы ничего не сделали для России, а татары сделали, и много". Меня жгла память о дважды Герое Советского Союза Амет-хане, бюст которого установлен на родине героя, в Бахчисарае. Кроме сего бюста, не имел права на проживание в городе ни один крымский татарин. В этой связи, захваченный чтением, я долго не реагировал на заунывный зуд, доносившийся откуда-то из-за дюны. Настойчивое повторение слова, в русском языке неприличного и зиявшего в параграфе пятом моего паспорта, привлекло, наконец, мое внимание.
Сперва я не двигался, слушая степенную беседу внизу и вспоминая, что во Львове именно в это время готовится к выезду в Израиль семья Дубновых, одна из ветвей знаменитой фамилии. Года за три до этого Дубновы отдыхали в пансионате железнодорожников в Новом Свете, в Крыму. Там и случилось то, что, вероятно, вызвало их решение эмигрировать. Банальный случай. Они уже погасили свет в комнате, а под окнами собрались покурить перед сном отдыхающие и завели разговор на ту же наболевшую тему. Стандартный набор: Иван на фронте воюет, Абрам в Ташкенте торгует. А видели вы еврея-тракториста, еврея-трубочиста? Уххх, эта нация! Все доктора, все учителя!
А сейчас Израиль этот, агрессивный, империалистический?! Да вообще, о чем говорить, чужой народ! Все бы ничего, все привычно, но знакомый послышался голос, и Дубнов выглянул, чтобы увериться, что ошибся. Не ошибся. Голос принадлежал пациенту, оперированному им два года назад.
Пациент, спасенный от смерти, делается для врача как дитя родное. У Бориса Дубнова, оперировавшего все черепные травмы Львовской дороги, — а сколько было этих травм при крушениях и падениях, да при той-то трезвости! — деточек скопилось немало. Дитя, в данном эпизоде оратор под окном, был крановщик, получивший черепную травму при падении с крана. В больницу доставлен в коме и сразу положен на стол. Кстати, крановщик запомнился Дубнову еще и тем, что хирург-напарник был в отпуске, и с этим случаем глубокого проникновения в мозговую ткань Дубнову пришлось справляться одному. Главное даже не то, что он лишен был ассистента при операции, а то, что и выхаживать больного тоже пришлось самому. В СССР успешная операция не гарантировала больному выживания. Все могла погубить сиделка. Она уснет, а больной изойдет кровью. Или захлебнется во сне. Поэтому тяжелых больных хирурги выхаживали сами. Ночь доктор Юровицкий — вторую доктор Дубнов. А если один в отпуске, то и одну ночь, и вторую… Дубнов крановщика выхаживал, не интересуясь, кто он, — поляк, украинец, мадьяр, цыган или русский. Выходил.
И вот под окном Дубнова, не зная, конечно, что доктор слышит, тот разливался о евреях. Таким я Бориса еще не видел. Его доброе лицо было перекошено горем:
— Это предрассудок, понимаешь? Пред рассудок! До рассудка это не доходит, перед ним останавливается, им не рассматривается! Это неискоренимо!
Чем было его утешить? Тем, что формулировку "лица непатриотической национальности" я не от крановщика слышал, а от ответственного работника? Да не во множественном хотя бы числе — "лица непатриотических национальностей". В единственном, не вызывающем сомнений по поводу того, к какой именно она лепится: крымских татар во Львове не было…
Преодолевая отвращение, выглянул я из-за барханчика, на вершине которого лежал. Внизу, не видя меня и не видимые до этого мною, сидели трое за поллитрой, которую недавно, видимо, раздавили. Понятно, что с привычных ста шестидесяти шести миллилитров господа лишь протрезвели и беседовали серьезно. Даже не беседовали. Проходил своеобразный семинар в полевых условиях на самую наболевшую тему. В центре внимания был благообразный теоретик, высокий даже сидя. Этакий полуинтеллигент лет сорока пяти. Возраст, когда понимаешь, что большего не добиться, что твой корабль, как справедливо заметил Жванецкий, уже не войдет в нейтральные воды. Двое ровесников кивали и качали головами, сопереживали, поддакивали с охами, с восклицательными междометиями. Мне теперь все стало слышно. Ничего нового. Тот же разговор, который с энтузиазмом поддержал крановщик. Ну, буквально слово в слово!
Тусклый сентябрьский денек совсем потемнел. На следующее утро и состоялась экскурсия на Малую землю… Уже до этого в прогулках по Геленджику я видел на кинотеатре (им. Куникова, естественно) намалеванное местным художником изображение героя. Профиль был мне этнически близок, но насколько правдоподобно схвачено сходство? Куников — разве не может это быть горской фамилией? Цезарь — разве не могут так назвать армянина? Я не имел достаточных данных для вывода, а подозрения о принадлежности Куникова к собственному моему этносу в Геленджике стали даже убывать.
Посадка в экскурсионный автобус вызвала у меня подозрение, что пансионат принадлежит обществу не "Знание", а "Спартак". Бойцовские качества неожиданно проявили дамы, давно уже переставшие быть молодыми. В результате мне досталось место на заднем сидении автобуса, даже не у окна, а в центре, в проходе. Гид, милая молодая казачка, на прекрасном русском языке вела рассказ о героической обороне Новороссийска. Времена были брежневские, генсеку изготавливали его собственную героическую легенду, как некогда Сталину — Царицын. Пока автобус миновал район цементных заводов с легендарным сарайчиком и оставленным на рельсах наголо ободранным пулями остовом товарного вагона, где некогда помещался штаб 305-го батальона морпехоты, тек рассказ экскурсовода о днях воистину сталинградской обороны Новороссийска за четыре месяца до высокого и бесполезного подвига Малой земли. Оборона была столь безнадежной, что в хаосе отступления 1942 года и в страхе перед выходом немцев к турецкой границе у Батуми Совинформбюро 10 сентября сообщило об оставлении города.
Потом рассказ подошел к повороту войны у Сталинграда, к началу движения на левом фланге советского фронта, к десантной операции у Южной Озерейки, завершившейся провалом. И — к успеху горстки добровольцев, зацепившихся во главе со своим командиром в Станичке на безводном и неприступном берегу и захвативших плацдарм в четыре километра по фронту и два с половиной километра в глубину…

(Продолжение следует.)

Печатается с сокращениями
по публикации в сетевом альманахе
"Заметки по еврейской истории" —
с любезного разрешения
редактора Евгения БЕРКОВИЧА.

Полоса газеты полностью.
© 1999-2017, ИА «Вiкна-Одеса»: 65029, Украина, Одесса, ул. Мечникова, 30, тел.: +38 (067) 480 37 05, viknaodessa@ukr.net
При копировании материалов ссылка на ИА «Вiкна-Одеса» приветствуется. Ответственность за несоблюдение установленных Законом требований относительно содержания рекламы на сайте несет рекламодатель.